Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Симмонс Дэн - Страница 1200

Я рассказал ему все, умолчав лишь о допросе Шлегеля и свертке, который лежал в коровнике.

– Значит, ты полагаешь, что целью первой передачи было заманить нас сюда? – уточнил он.

– Да.

– Но не только нас с тобой. Вероятно, они ожидали, что мы притащим сюда „Пилар“ и остальных.

– Возможно, – согласился я. – Но, по-моему, это несущественно.

– Что же тогда существенно, Джо?

– То, что мы с вами находимся здесь.

– Почему?

Я покачал головой.

– Я и сам не все понимаю. Шлегель сказал, что в операции участвует ФБР, но, должно быть, он имел в виду только Дельгадо. Я не верю в то, что Гувер связался с немцами. Это чистый вздор.

– Почему бы и нет? – возразил Хемингуэй. – Кого он больше всего боится? Нацистов.

– Нет.

– Коммунистов?

– Нет. Гувер боится упустить власть… контроль над ФБР.

Коммунистический переворот в Штатах страшит его куда меньше.

– Какое же отношение к его страхам имеет эта запутанная кубинская история? – спросил Хемингуэй. – Ведь люди в первую очередь руководствуются страхом, а уж потом – другими эмоциями. Во всяком случае, так подсказывает мой опыт.

Его слова заставили меня задуматься.

Плотик пересек линию прибоя ровно в двадцать три ноль-ноль. Потом мы увидели две темные фигуры, тащившие плотик по мерцающим волнам на узкую песчаную полоску, которая отчетливо виднелась в свете звезд. Потом они вскрыли контейнер, вынули закрытый фонарь, повернули его окошком к темному океану и начали передавать сигналы.

Десять секунд спустя на ходовом мостике в нескольких сотнях ярдов от нас блеснули едва заметные вспышки – две точки, два тире, одна точка. Потом вновь воцарилась темнота, в которой раздавался шорох прибоя.

Мы с Хемингуэем следили за тем, как лазутчики выпустили воздух из плотика, уложили его в ближайшую впадину – в трех расщелинах от нашей – и закопали, звякая лопатами и негромко переругиваясь по-немецки. Потом они зашагали вверх по холму к тому самому дереву, которое мы отметили днем как „идеальное“ укрытие.

Мы с Хемингуэем выползли из-под брезента и, опустившись на колени в зарослях, смотрели, как агенты поднимаются по склону в семидесяти шагах от нас. Ветер и прибой заглушали голоса, но ветер дул с их стороны, и мы услышали несколько слов по-немецки. Над зарослями возвышались только их плечи и головы, видимые в свете звезд, но потом и они исчезли, когда лазутчики вошли в тень дерева.

Хемингуэй приложил губы к моему левому уху:

– Мы должны двигаться следом за ними.

Я кивнул.

Внезапно их фонарь подал два сигнала. На гребне в тридцати ярдах от нас, едва видимая сквозь стебли и обломки тростника, мигнула одинокая вспышка другого фонаря, более слабого.

– Будь я проклят, – шепнул Хемингуэй.

Мы поползли по-пластунски вверх по склону, цепляя запястьями ремни автоматов и направляя их стволы прямо перед собой.

И вдруг совершенно неожиданно началась стрельба.

Глава 24

Огонъ велся не оттуда, где мы заметили вспышку второго фонаря – стрелявший находился неподалеку от точки, где мы в последний раз видели двух агентов. Я уткнулся лицом в песчаный склон, решив, что эти двое обнаружили нас и пытаются убить. Вероятно, Хемингуэй подумал о том же – переждав первые четыре выстрела, он поднял свой „томпсон“, по-видимому, собираясь открыть ответный огонь. Я ударом пригвоздил ствол его автомата к земле.

– Нет! – прошептал я. – Они целятся не в нас!

Стрельба прекратилась. Из тени под деревом на гребне послышался громкий, леденящий душу стон, потом вновь воцарилась тишина. Прибой продолжал мерно накатываться на берег, его звук сливался с шумом крови, бившейся в моих висках. Полумесяц луны еще не поднялся, и я поймал себя на том, что пытаюсь действовать, как на тренировках по стрельбе в условиях слабой освещенности – ловлю движение краешком глаза, определяя положение противника периферийным, а не прямым зрением.

Хемингуэй лежал рядом, напрягшись, но, судя по всему, стрельба ничуть не испугала его. Он подался ко мне и прошептал:

– Почему ты думаешь, что они целили не в нас?

– Я не слышал свиста пуль над головой и шороха кустов, в которые они должны были угодить, – шепотом объяснил я.

– В темноте люди стреляют выше цели, – заметил Хемингуэй, продолжая вжиматься в склон и быстро поворачивая голову из стороны в сторону.

– Да.

– Ты определил, из какого оружия стреляли? – спросил Хемингуэй.

– Из пистолета либо одиночными из автомата, – прошептал я. – „Люгер“, может быть, „шмайссер“. Судя по звуку, девятимиллиметровый.

Хемингуэй кивнул.

– Они могут обойти нас справа. По тростниковому полю.

– Мы бы услышали их, – возразил я. – Мы здесь в безопасности. – Пока нам действительно нечего было бояться.

Несмотря на то что стрелявший находился выше нас, занимая более выгодную позицию, любой, кто попытался бы подобраться к нам слева по высоким скалам, либо справа через тростниковое поле, выдал бы себя громким шорохом или хрустом стеблей. Разделявший нас склон и гребень густо заросли кустарником; мы с Хемингуэем без труда поднялись на холм при дневном свете, однако ночью было практически невозможно напасть на нас, не издавая шума.

Разве что если противник заранее тщательно изучил склон и мог ползти вслепую.

Могло случиться и так, что в эту самую минуту, когда мы лежали здесь, сосредоточив внимание на гребне, из заболоченной бухты за нашими спинами по склону поднимались другие.

– Иду вперед, – прошептал я.

Хемингуэй крепко стиснул мое плечо:

– Я тоже.

Я придвинулся к нему вплотную, и теперь мой шепот был почти не слышен:

– Кому-нибудь из нас придется ползти направо, туда, где мигал второй фонарь. Другой попытается приблизиться к дереву… чтобы проверить, там ли те двое или уже ушли… – Я понимал, что разделяться в темноте опасно – хотя бы из-за того, что мы могли начать перестрелку между собой – однако от одной мысли о человеке, затаившемся справа, у меня по спине пробегали мурашки.

– Я пойду к дереву, – прошептал писатель. – Захвати фонарик. Нам ни к чему палить друг в друга.

Мы загодя прикрыли стекла фонариков плотной красной материей, через которую проникали едва заметные лучи. Это и был наш опознавательный сигнал.

– Осмотрев местность, встречаемся здесь же, – прошептал Хемингуэй. – Удачи! – Он начал протискиваться под низкими ветвями кустарника.

Я прополз направо, спустился в нашу расщелину, выбрался с другой стороны, вплотную приблизился к тростниковому полю и только тогда стал подниматься по склону к гребню.

Я не слышал ни звука, кроме шороха ветра в тростнике, шума прибоя и своего натужного дыхания. Я полз на коленях и локтях, не забывая держать задницу как можно ниже. Теперь в любую минуту могла взойти луна.

О том, что я добрался до вершины гребня, я догадался только после того, как выполз из густого кустарника и почувствовал под собой травянистую, но плотно утоптанную тропинку. Слева от меня тропинка петляла по гребню, приближаясь к дереву. Справа от меня она изгибалась влево вдоль стены тростника и спускалась по восточному склону к дороге, которая шла берегом бухты к рельсам и заброшенной мельнице. Я торопливо пробежал по дорожке и, опустившись на корточки под кустом, осторожно и медленно поднял голову.

Я не уловил движения ни слева, ни справа, не слышал, как Хемингуэй подбирался к дереву в пятнадцати метрах от меня.

Я бросил взгляд в сторону бухты и не увидел ничего, кроме темной воды и пальмовых крон на противоположном берегу под Двенадцатью апостолами. Вероятно, я оказался точно в том месте, где вспыхивал второй фонарь, но в темноте не обнаружил никаких следов и решил, что его обладатель вернулся по тропинке на юг, к бухте, рельсам и мельнице.

Либо он засел в кустах за поворотом тропинки.

Я повесил автомат на шею, сунул ствол под левую руку, вынул из кобуры „магнум“, снял его с предохранителя и положил большой палец на ударник затвора. Перемещаясь на полусогнутых ногах и только короткими перебежками, я отправился по тропинке к югу, петляя из стороны в сторону и задерживаясь в укрытиях, чтобы отдышаться и прислушаться.