Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Симмонс Дэн - Страница 1188

Дельгадо был у меня на подозрении, и я не мог просить его переправить радиограмму в лаборатории ФБР и ОРС для расшифровки. Также было немыслимо обратиться в гаванское отделение ФБР, рассказать о своем задании специальному агенту Ледди и ждать от него помощи, поскольку тем самым я навлек бы на себя гнев Гувера за то, что действовал в обход предписанных каналов и раскрыл свою легенду. Помимо всего прочего, расшифровка даже несложного цифрового кода заняла бы месяцы, а у нас не было столько времени.

Я уже обдумывал один жестокий, но действенный способ дешифровки, когда во флигеле появились агенты 03 и 11.

Агентом 03 звался пожилой швейцар из отеля „Амбос Мундос“. Агентом 11 был „черный священник“, друг Хемингуэя отец дон Андрее. Я нередко встречал его на воскресных вечеринках Хемингуэя, на которые он обычно приезжал в ярко-красной спортивной рубашке. Но сегодня на нем была черная сутана с воротником, застегнутым со спины. В этом облачении он выглядел старше и намного внушительнее.

– Мы пришли сказать дону Эрнесто, что богатый человек с большой яхты, сеньор Шелл, уезжает через час, – заговорил отец Андрее. Швейцар энергично кивнул.

– Вы уверены? – по-испански спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

– Да, сеньор Лукас, – ответил швейцар. – Наш портье, сеньор Альварес, забронировал для сеньора Шелла место на трехчасовом самолете. Сеньор Шелл потребовал подать машину к половине второго для поездки в аэропорт.

Я кивнул. В минувшем месяце Тедди Шелл, он же Теодор Шлегель, почти все время проводил на берегу, переезжая из отеля в отель. Он больше двух недель не встречался с лейтенантом Мальдонадо и поднимался на борт „Южного креста“ только для коротких прогулок вдоль побережья.

– Куда он летит? – спросил я.

– В Рио-де-Жанейро, – ответил Черный священник. Недавно Хемингуэй объяснил мне, откуда взялось это прозвище.

Хемингуэй здесь был ни при чем. Отца Андреев окрестили так после того, как его назначили в самый бедный приход Гаваны в наказание за былые грехи – в частности, за то, что он несколько лет был пулеметчиком на Гражданской войне в Испании. Большинство прихожан дона Андреса принадлежали к низшим слоям кубинского общества – иными словами, это были негры, отсюда и кличка Черный.

– Это точно? – спросил я, хотя и знал, что в три часа дня из аэропорта Хосе Марти вылетает единственный рейс – в Рио.

На лице швейцара появилась оскорбленная мина.

– Да, сеньор Лукас. Я собственными глазами видел билет.

– В оба конца или только в один? – допытывался я.

– Только в Рио, – ответил швейцар.

– Мы решили, что он сматывает удочки, – добавил дон Андрее. – И подумали, что сеньору Эрнесто следует об этом знать.

– Правильно, – согласился я. – Я расскажу ему. Благодарю вас за усердие, джентльмены.

– Это важно? – спросил швейцар, улыбаясь щербатым ртом.

– Да, эти сведения могут оказаться очень ценными, – ответил я.

Священник неловко замялся:

– Не лучше ли нам лично доложить об этом Эрнесто?

– Я передам ему ваше сообщение, отец, – сказал я. – Обещаю. Сейчас он отдыхает. Нынче утром у него болит голова.

Священник и швейцар обменялись понимающими взглядами.

– Нужно ли проследить за сеньором Шеллом до аэропорта? – спросил дон Андрее.

Я покачал головой:

– Мы позаботимся об этом. Еще раз благодарю вас за профессионализм.

Когда они отправились восвояси, я прошел мимо плавательного бассейна и заросшего теннисного корта к маленькому гаражу. Шофер Хуан, мывший „Линкольн“ у его ворот, с подозрением воззрился на меня. Хуан частенько вел себя так, словно его мучает запор или иная хворь, и явно недолюбливал меня.

– Чем могу служить, сеньор Лукас? – Слова были выбраны безупречно, однако в тоне его голоса угадывались надменность и вызов. Работники финки до сих пор не решили, как ко мне относиться – в их глазах я стоял выше наемного слуги, но, уж конечно, ниже почетного гостя. Вдобавок они возложили на меня ответственность за появление в их дружной семье проститутки. По всей видимости, Мария нравилась им, но, подозреваю, они затаили на меня зло за то, что я уронил престиж усадьбы.

– Просто кое-что ищу, – сказал я, входя в полумрак тесного строения. Здесь царил уютный запах, свойственный всем гаражам, в какой бы части света они ни находились.

Хуан отложил шланг и встал в воротах.

– Сеньор Хемингуэй требует, чтобы никто, кроме него и меня, не прикасался к его инструментам.

– Да, – сказал я, открывая металлический ящик и роясь в его содержимом.

– Сеньор Хемингуэй весьма категоричен в этом требовании.

– Да, конечно. – Я выбрал моток серой изоленты и большую плоскую отвертку длиной около двадцати сантиметров.

Закрыв ящик, я обвел взглядом деревянный верстак. Там среди запыленного хлама стояли банки с краской и гвоздями… ага, вот что мне нужно. Я взял маленькую жестянку с тавотом и открыл крышку. Банка была заполнена на треть, вполне достаточно. Отыскав кусок свинцовой трубы, я сунул его в задний карман.

– Сеньор Хемингуэй особенно настаивает, чтобы, кроме него и меня, никто не позволять трогать… – Негодование шофера достигло такой степени, что он начал путаться в грамматике.

– Хуан! – отрывисто произнес я.

Коротышка моргнул:

– Да, сеньор?

– У тебя есть форменная куртка и фуражка на тот случай, если нужно отвезти сеньора Хемингуэя или его гостей на официальное мероприятие?

Хуан вновь прищурился.

– Да, сеньор… но он редко просит…

– Принеси их, – велел я достаточно суровым голосом, чтобы положить конец спорам, но не оскорбить его.

Хуан моргнул и посмотрел на мокрый „Линкольн“. Он был вымыт, но его еще нужно было протереть.

– Сеньор Лукас, я должен…

– Пожалуйста, принеси форму и фуражку, – непререкаемым тоном проговорил я. – Сейчас же.

Хуан кивнул и торопливо зашагал прочь. Его дом находился у подножия холма среди скопления крытых железом хижин под названием Сан-Франциско де Паула.

Минуты спустя он вернулся с обоими предметами. Куртка и фуражка воняли нафталином. Как я и думал, куртка оказалась мала для меня, но фуражка пришлась впору. Я взял ее и сказал:

– Протри машину, отполируй ее мастикой и подготовь к поездке через двадцать минут.

– Слушаюсь, сеньор Лукас.

Я отправился в „Первый сорт“. Домик был пуст. Мария помогала слугам наводить чистоту в финке. Я вынул из тайника „магнум“, проверил обойму и сунул тяжелый пистолет за пояс. Потом я подошел к бельевой веревке, на которой висел мой темный костюм, отглаженный Марией, и надел его. Темные брюки, пиджак и фуражка вполне могли сойти за форму.

Когда я вернулся к „Линкольну“ с ключами, автомобиль сиял. Я захватил в доме бутылку виски и упаковал в бурый бумажный пакет вместе с отверткой, трубой, рулончиком изоленты и банкой тавота. Хуан стоял у машины и с сожалением поглядывал на фуражку.

– Сеньор Хемингуэй спит, – сообщил я. – Не буди его, но, как только он проснется, скажи, что я ненадолго взял автомобиль.

– Да, сеньор Лукас. Но…

Я вывел „Линкольн“ на подъездную дорожку и выехал в ворота.

Я не был похож на шофера – мои руки и лицо распухли и были покрыты синяками, и хотя за месяцы, проведенные под жарким солнцем, моя кожа потемнела еще сильнее прежнего, вряд ли кто-нибудь принял бы меня за кубинца. Все же я надеялся, что Шлегель не обратит внимания на скромного водителя и не вспомнит меня по совместному ужину в усадьбе. Он принадлежал к тем людям, которые не замечают слуг.

Я проехал через Сан-Франциско дель Паула, под огромным испанским лавром, крона которого простиралась на всю ширину дороги, потом спустился по холму и свернул на Центральное шоссе. Мимо промчалось кафе „Эль Бриллианте“ с грубой настенной росписью, изображавшей гигантский сверкающий алмаз, и покатил по затяжному спуску к предместьям Гаваны.

Воспоминания о вчерашней драке с писателем тревожили меня гораздо больше, чем ноющие костяшки пальцев и вздутая губа. Кулачный бой – самый яркий пример незрелости и глупости. Я спровоцировал Хемингуэя на драку, потому что узнал его взгляд, когда вошел в гостиную и увидел, как он смотрит на дуло „манлихера“. Полтора года назад я видел такое же выражение в глазах бывшего главы НКВД Вальтера Кривицкого в номере отеля „Бельвью“ в Вашингтоне, округ Колумбия.