Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Симмонс Дэн - Страница 1112

Сэм Нуазетт являл собой более свежий пример того, что и негр способен добиться успеха в наших рядах; он был специальным агентом, состоявшим в личном штате Гувера – я удивился, не встретив его у входа в кабинет директора, – и зачастую служил для нас напоминанием о великодушной политике Бюро по отношению к чернокожим. Когда мне показали статью в журнале „Эбони“, которая трубила о тесном сотрудничестве специального агента Нуазетта и господина Гувера, я невольно улыбнулся, прочтя фразу „отношения между этими людьми весьма точно отражают атмосферу расовых отношений, царящую в Бюро“. Автор статьи был весьма недалек от истины, хотя и не в том смысле, который вкладывал в свои слова. Нуазетт – „мистер Сэм“, как его называл Гувер и все остальные – был личным помощником директора и его мажордомом, которому вменялось в обязанности подать Гуверу сухое полотенце, когда тот выходит из своей персональной ванной, помочь надеть пальто и – самое главное – подшивать досье, к которым Гувер питал ненависть, сравнимую только с его страхом и ненавистью к коммунистам.

„Вас называли дома „Хосе“?“ Гувер намекнул мне, что знает… вернее, Бюро знает о том, что, когда я родился, мой отец не имел американского гражданства, и с формальной точки зрения я был отродьем латиноса, „мокрой спины“.

Я молча ждал, глядя на коротышку, похожего на мопса.

– В детстве вы немало путешествовали, специальный агент Лукас. Техас, затем Калифорния, Флорида. Потом вернулись в Техас, чтобы учиться в колледже…

– Так точно, сэр.

Гувер все еще смотрел в бумаги.

– Ваш отец умер во Франции. Из-за ранений, полученных на войне?

– От гриппа, – ответил я.

– Но он тогда служил в армии?

– Да, сэр. – „В трудовом батальоне, который должен был вернуться домой позже всех. Тогда-то он и подцепил грипп в самый разгар эпидемии“.

– Да, да, – сказал Гувер, не отрывая глаз от папки. – Ваша мать умерла в том же году. – Только теперь он поднял лицо и чуть заметно вскинул брови.

– Воспаление легких, – объяснил я, а про себя сказал:

„Разбитое сердце“.

Гувер шелестел страницами.

– Но вас и остальных детей не отдали в сиротский приют.

– Нет, сэр. Мою сестру взяла к себе семья тетки. – „В Мексике“, – подумал я, молясь, чтобы в досье не оказалось сведений на этот счет. – Мы с братьями уехали во Флориду, к брату отца. У него был только один сын, который помогал ему ловить рыбу. Я и мои братья рыбачили с ним несколько лет, пока учились в школе, а потом, уже учась в колледже, я приезжал к нему каждое лето.

– Стало быть, вам знакомы острова Карибского бассейна, – сказал Гувер.

– Не то чтобы очень, сэр. Мы ловили рыбу в Заливе. Одно лето я служил на чартерном судне, которое ходило до Майами и далее до Бимини. Но на других островах я не бывал.

– Но вы знаете морское дело. – Выпуклые глаза Гувера непроницаемо уставились на меня. Я терялся в догадках, к чему он клонит.

– Да, сэр. В достаточной мере, чтобы плавать матросом.

Директор вновь посмотрел в бумаги.

– Расскажите мне об инциденте в Веракрусе, специальный агент Лукас, – велел он.

Я понял, что Гувер изучает мой рапорт, напечатанный на десяти страницах через один интервал, вложенный в личное дело.

– Известны ли вам подробности операции вплоть до того момента, когда Шиллер завербовал информатора в мексиканской полиции? – спросил я.

Гувер кивнул. На секунду солнце выглянуло из-за облаков, и его лучи хлынули в окно, создавая эффект, который так любил директор. Больше я не мог видеть глаза Гувера, только силуэт его мясистых плеч на фоне неясных очертаний спинки кресла… и блеск солнца на увлажненных маслом волосах.

– Я должен был встретиться с ними в одиннадцать вечера в доме на улице Симона Боливара и обменять сведения на деньги, – заговорил я. – Мы проделывали это десятки раз.

Я всегда приходил по меньшей мере за тридцать минут до встречи, чтобы осмотреть место. Но в данном случае они явились за полтора часа до назначенного срока, затаились в темноте и ждали, когда я возникну в проеме входной двери. Я заметил их присутствие в самый последний момент.

– Что насторожило вас, специальный агент Лукас? – произнес туманный силуэт голосом Гувера.

– Собака, сэр. Там была рыжая псина, и она лаяла всякий раз, когда я приходил. Как правило, собаки в Мексике добры к чужакам, но эта сука принадлежала крестьянину, который присматривал за домом по поручению Шиллера. Она сидела на цепи в заднем дворике. За двое суток до случившегося крестьянина взяли наши люди, и собака изголодалась.

– Значит, вы услышали ее лай?

– Нет, сэр. В том-то и дело, что не услышал. Думаю, она подняла шум, когда появился Шиллер, и тот велел своему напарнику перерезать ей горло.

Гувер усмехнулся.

– Точь-в-точь как было у Шерлока Холмса. Собака в ночи.

– Прошу прощения, сэр?..

– Вы не читали про Шерлока Холмса, специальный агент Лукас?

– Я не читаю выдуманных книг.

– Выдуманных? Вы имеете в виду романы и повести?

– Да, сэр.

– Хорошо, продолжайте. Что случилось дальше?

Я провел ладонью по полям шляпы, лежавшей у меня на коленях.

– В общем-то, ничего. Вернее, случилось многое, но очень быстро. Я уже стоял в дверях, когда сообразил, что собака не лаяла. Я решил войти. Шиллер и его компаньон не ждали меня так рано и не успели занять выгодную позицию для стрельбы. Я вошел быстро. Они стреляли в меня, но промахнулись в темноте. Я открыл ответный огонь.

Гувер сложил ладони, словно в молитве.

– Баллистическая экспертиза показала, что они вдвоем расстреляли более сорока патронов. Девятимиллиметровых.

Кажется, у них были „люгеры“?

– „Люгер“ был у Лопеса, наемника, – ответил я. – Шиллер стрелял из „шмайссера“.

– Из пистолета-пулемета, – сказал Гувер. – Должно быть, в маленьком доме выстрелы прозвучали очень громко.

Я кивнул.

– А вы стреляли из девятимиллиметрового „магнума“ и выпустили всего четыре пули.

– Да, сэр.

– Два попадания в голову и одно – в верхнюю часть туловища. Лежа ничком. В темноте. В шуме и суматохе.

– Их выдало пламя из стволов, сэр. Я не старался непременно попасть в голову, просто целился во вспышки. Как правило, в темноте люди стреляют чуть выше, чем требуется.

Думаю, Шиллера сбил с толку грохот. Лопес был профессионалом, а Шиллер – простофилей и любителем.

– Теперь этот простофиля мертв.

– Да, сэр.

– Вы по-прежнему носите с собой девятимиллиметровый „магнум“, специальный агент Лукас?

– Нет, сэр. Теперь у меня табельный полицейский пистолет.

Гувер перелистнул обратно несколько страниц.

– Кривицкий, – негромко произнес он, словно обращаясь к самому себе.

Я промолчал. Если меня ждали неприятности, то, вероятно, дело именно в том человеке, которого только что назвал Гувер. Он продолжал листать толстую папку.

Генерал Вальтер Григорьевич Кривицкий возглавлял НКВД. советскую разведывательную службу в Западной Европе, вплоть до конца 1937 года, когда он вынырнул из тени в Гааге и попросил убежища на Западе, сообщив репортерам, что „порвал со Сталиным“. Ни один человек не мог бы порвать со Сталиным и остаться в живых. Кривицкий пошел по стопам Льва Троцкого, гибель которого в Мехико-сити стала самым ярким подтверждением этому неумолимому правилу.

Абвер, германская военная разведка, заинтересовалась сведениями, которыми располагал Кривицкий. Один из лучших абверовских агентов, Трауготт Андреас Рихард Протце, некогда служивший в „Marine Nachrichtendienst“, военно-морской разведке Германии, поручил своим людям завербовать Кривицкого, который полагал, что, находясь у всех на виду в Париже, он может ничего не опасаться. Однако его надежды были напрасны. Теперь, когда за ним охотились убийцы из ГПУ, а вокруг кишели абверовские агенты – один из них вошел в контакт с Кривицким, представившись евреем-беженцем, которого разыскивают как нацисты, так и коммунисты, – жизнь бывшего агента НКВД значительно обесценилась.