Багаж - Хельфер Моника - Страница 7

— А вы что, уже были на войне, и там убило вашего друга? — спросила Мария.

— Нет, — ответил он, — это был несчастный случай, никак не связанный с этой дурацкой войной.

Больше он не хотел об этом говорить, она заметила, но и обрывать на этом разговор он тоже не хотел, потому что боялся: сейчас она повернется и уйдет. Здешняя ли она, спросил он.

Она дала ему короткий ответ. Этот мужчина, которого зовут Георг, мне нравится, думала она. Это было бесспорным фактом. Но ей также нравятся и горы в свете закатного солнца. А что она влюбилась в него, она заметила только потом. Он назвал ей фамилию той семьи, которую искал. Такая фамилия была здесь у многих. Поэтому она сказала: нет, я их не знаю. Они попрощались, пожав друг другу руку, честь по чести, и она отправилась к своей сестре, ни разу за всю дорогу не оглянувшись, даже опустив очи долу. Дом сестры стоял на горке, и пока она шла, он мог ее видеть.

Зять был в палисаднике и позвал свою жену, та выбежала из дома, и начались объятия.

Потом они ели хлеб с салом, запивая водой, подкисленной капелькой уксуса, сидели во дворе перед домом и смотрели под горку, на рынок. В шесть часов Мария была уже внизу, там уже не осталось и следа от утреннего оживления, все уже досыта насмотрелись.

— Нам пора, — сказал бургомистр.

Он был в превосходном расположении духа и много говорил. Он зарезервировал себе быка, его пригонят, самому не надо ни о чем беспокоиться, бык чистопородный, люкс, находка для каждого, у кого есть корова. Он говорил не переставая весь обратный путь. Через всю деревню он проехал, минуя собственный дом, не дав Марии вставить ни словечка, и делал вид, как будто он забыл, что Генрих, Катарина и Вальтер оставались у его жены и ждали, когда их заберут.

— Я их отправлю домой потом. Еще пока светло. Движение им не повредит. Спать будут лучше.

У источника он помог Марии сойти с повозки и вручил ей пакет, завернутый в коричневую бумагу. Для детей он купил карамельных конфет и еще кое-какие вещи для школы. А для нее, Марии, был отдельный пакет. В знак благодарности она привстала на цыпочки и поцеловала его, Готлиба, Амадея. Лоренц сидел рядом с собакой на ступенях веранды, опираясь локтями на колени, уткнувшись подбородком в ладони, и смотрел на них издали.

В отдельном пакете был отрез на платье — красная ткань, блестящая, а к ней еще и нитки для шитья.

А потом он возник у нее перед дверью. Незнакомец, которого звали Георг. Не сказавшись заранее. Без предупреждения. Никто никогда и не предупреждал ни Марию, ни Йозефа о своем появлении. Да и как? И зачем? Сперва послать кого-то, кто должен будет сказать, что некто явится сюда в такой-то день? И какой бы это имело смысл? Два бессмысленных конца. Тем не менее от незнакомца можно было бы ожидать, что он попросит какого-нибудь парнишку из деревни проводить его до места. Тем самым было бы подчеркнуто мирное намерение. Но он внезапно предстал перед ней — она снова развешивала белье, держала в руках белую рубашку, которую перестирывала уже в третий раз, то ли по рассеянности, то ли рубашка сама пробиралась в грязное белье, потому что хотела избавиться от последних остатков запаха Йозефа, ведь вещи помнят больше, чем люди, и рубашка знала, что Йозеф больше не вернется? — нет, Мария не была суеверна. Незнакомец просто стоял и смотрел на нее. Она, зажав в горстях манжеты, развела руки в стороны, чтобы рубашка не коснулась земли. Собака почему-то не издала ни звука. Мужчина нагнулся к собаке, почесал ее за ушами, потрепал за шею, не сводя при этом глаз с Марии. Он смотрел ей глубоко в самое нутро.

Это выражение, которое иногда использовала моя мать. Когда она думала, что я ей вру, она говорила: «Смотри мне в самое нутро!»

В какой-то момент я ей сказала, а мне было тогда лет восемь, и во мне скопилось уже достаточно возмущения по поводу нашей семьи, потому что я выслушала уже много историй, в первую очередь о братьях моей матери, из которых никто, кроме Генриха, не был нормальным — таким, как все люди, — и я сказала матери:

— Никто не говорит так, как ты! Ты постоянно говоришь так, как больше никто не говорит! Почему ты говоришь так, как никто больше не говорит?

И она ответила:

— Приведи пример! И не берись меня судить!

И я сказала:

— К примеру: «Смотри мне в самое нутро!» Никто не говорит «в самое нутро». Если кто хочет сказать нечто такое, он говорит: «Смотри мне в глаза», а не «Смотри мне в самое нутро»!

— А, это у меня от моей матери, — объяснила она. — От твоей красавицы-бабушки. — И на том же выдохе добавила: — Она была как ты.

Тут я разъярилась еще больше:

— Что это значит? — вскричала я и даже топнула. — Что это значит опять? Ты всегда говоришь намеками.

И она ответила:

— Смотри, как бы тебе не стать такой, как она!

Моя «красавица-бабушка» была и образцом, и укором. В ней все было добродетельно, но когда мою мать что-то во мне настораживало или не нравилось ей, она всегда предостерегала меня, как бы мне не стать такой, как бабушка. Хорошим в бабушке были ее кротость и то, что она каждого выслушивала и считала, что каждый достоин быть выслушанным, причем до конца, а где конец, определяет только сам говорящий. Временами мне приходила мысль, что вся кротость моей бабушки была не чем иным, как обыкновенным безразличием и апатией. Еще одна добродетель бабушки состояла в том, что она была незлопамятна. Нехорошо в ней было только одно: ее красота. Нехорошо из-за последствий. В нашей семье я считаюсь красивой. Это слово хотя и не употребляется по отношению ко мне, но я могу сделать заключение из косвенных высказываний. «Ты думаешь, тебе все позволено только из-за твоего личика?» Или: «Да просто собери волосы в хвост, зачем тебе еще какая-то прическа!» Или как раз это: «Смотри, как бы тебе не стать как твоя бабушка!»

Теперь-то я думаю, что это предостережение моей матери вовсе не было угрозой. Она хотела сказать, что я должна жить с оглядкой: для хорошенького лица повсюду таятся опасности. Если она так считала, то знала, почему. В некотором смысле для женщины не так уж и благоприятно быть красивой. Так ей представлялось. О красоте моей бабушки даже после ее смерти все еще ходили легенды.

Я сейчас забегу вперед, опережая то, что в этой истории последует гораздо позже, но мне не выдержать, откладывая это на потом, мне не терпится рассказать об этом прямо сейчас: в какой-то момент перед домом Марии и Йозефа остановился священник, нежданно-негаданно, точно так же без предупреждения, как и незнакомец, которого звали Георг. Но священник не был так предрасположен, как незнакомец. А незнакомец-то был предрасположен. Он был настолько предрасположен к Марии, насколько к ней не был предрасположен до сих пор никто. Даже Йозеф. Тот-то мог быть нежным. Когда стемнеет, даже очень нежным. Он всегда был готов прийти на помощь. И ко многому другому был готов. Но вот дружелюбным Йозеф не был. Просто это было не в его характере. А незнакомец был дружелюбен так, что не поймешь, мужчина он или женщина. Священник же просто сказал, даже не поздоровавшись:

— Поверни-ка лицо к солнцу!

И Мария повернула. Но все-таки спросила:

— А зачем повернуть-то?

— На этом лице все можно прочитать, — сказал священник.

— Что, например? — спросила она.

— Как долго твой муж уже отсутствует? — ответил священник вопросом на вопрос, но это звучало как приказ.

— Столько, сколько идет война, — сказала Мария.

— А живот?

— Какой живот?

— Твой живот, поганка ты этакая! Сколько времени твоему животу?

Ей бы сказать, что она не хочет, чтобы с ней говорили в таком тоне, даже духовному лицу не следует так с ней разговаривать. Но она так испугалась злости в его словах, что вовсе ничего не ответила.

— Проклятое это лицо! — воскликнул священник. При этом он повернулся назад и крикнул вниз, в долину, как будто стоял на церковной кафедре, а снизу на него взирала вся община, справа женщины, слева мужчины, вслушиваясь в его проповедь. — Разве кто может поверить, что Господь Бог сотворил это лицо? Разве кто поверит, что Господь Бог так несправедлив? Женщины ропщут, когда видят твое лицо, и действуют своим мужьям на нервы. Почему, дескать, досталось ей, а не мне. Так они говорят. Как будто муж изваял твое лицо, чтобы таращиться на него. Они приходят ко мне на исповедь и говорят мне это. Почему, мол, не я? Как будто я вылепил твое лицо. Да из какой бы грязи я его вымесил, скажите, пожалуйста?