Багаж - Хельфер Моника - Страница 11

Дети работали на дворе или делали вид, что работают, а разве игра есть что-то другое? Но они видели Георга, когда тот поднимался к дому вверх по крутой дороге, и это казалось им нормальным, хотя он пришел всего лишь второй раз. Тетя Катэ рассказывала мне, что так оно и было, потому что дети, вообще-то, уже списали своего отца со счетов, в конце концов ведь двое из тех, что ушли на войну вместе с ним, уже погибли там, и дети, вероятно подумали, что мама присматривает себе нового мужа, правда, точно Катарина не могла этого знать, дело было, во-первых, очень давно, а во-вторых, это было скорее чувство, чем мысль.

И еще через день он снова явился. На сей раз так рано, что человек, который случайно увидел бы, как Георг и Мария после завтрака вышли из дома, мог бы подумать, что мужчина ночевал у нее. Лоренц, который вышел из дома вслед за ними, был еще в ночной рубашке, белой. Снаружи только что рассвело. Это был последний день каникул. Середина сентября. Но где мог бы поместиться посторонний человек на ночлег в этом маленьком доме?

Мария дрожала от волнения, и, когда Георг после полудня «простился окончательно», она откинулась спиной на закрытую дверь, и он стоял так близко к ней, выше пояса они даже соприкасались, и она укусила его за руку. Катарина это видела, она как раз открыла дверь изнутри. Георг поднес прокушенную руку ко рту. Коротко ругнулся. Потом он поцеловал Марию. И она не противилась. Застыла, замерла и была счастлива. И он не мог от нее оторваться. Катарина смотрела на них.

Если бы я расспрашивала мою тетю Катэ, она бы ни за что мне ничего не рассказала. Но в один прекрасный день, ей было уже за девяносто, она рассказала мне это сама. Без спросу. С таким выражением лица, будто хотела еще от чего-то освободиться, прежде чем унесет это с собой никогда никому не рассказанным. О долгом поцелуе рассказала. И о том, как кровь стекала мужчине в рукав, когда он сжимал лицо ее матери между своими ладонями.

Генрих же из всего этого не заметил ничего. Он был единым целым со своей скотиной, как сказал когда-то Лоренц по-писаному.

Первого мужчину в моей жизни, а я тогда еще не знала этой истории, я тоже укусила за руку. Он был женат, а мне всего семнадцать. Могла ли я сделать так, чтобы он принадлежал только мне? А я, разумеется, хотела быть у него единственной. Жена в расчет не шла. Она не считалась. Она была чем-то вроде сестры. Он и говорил о ней, как о ком-то вроде сестры. А я спрашивала о ней. «Как она себя чувствует? Прошла ли ее простуда?» Я справлялась о ней так, будто тревожилась за нее. Он был на двадцать лет старше меня, ездил на американской машине, лимузине, начиная с каких-то размеров машина уже считалась лимузином, и предполагалось, что это исключительно американская машина. Он парковался перед нашей многоэтажкой.

Моя младшая сестра, которая знала обо мне все и которая уже мало чего помнила о нашей матери, смотрела из окна и кричала: «Он здесь!»

Я вставала позади нее и смотрела, как он откидывает верх и стирает рукавом что-то невидимое с крыла лимузина. Он не сигналил. Я была бы не против. Но он не хотел. Он говорил, что я должна навострить уши и слушать, уж я услышу, когда он подъедет. А сигналить для того, чтобы вызвать возлюбленную, это вульгарно. Такого слова я не знала и искала его в словаре «Дуден». Он все делал правильно. Радио у него в машине было самой лучшей марки — «Блаупункт». Я думала: заставлю его ждать, четверть часа, полчаса, чтобы его тоска по мне взвинтилась до безумия. Я была готова на все. А он говорил, что я еще не готова.

Полгода спустя уже я поджидала его, в кафе, три часа, пила черный чай, пока в желудке не начались спазмы. Я казалась себе жалкой. Я была той, которая ждет. Я еще ждала. Я, рожденная заставлять других ждать меня! О встрече мы договорились. Я была пунктуальна с точностью до минуты. Как всегда в последнее время. Эти игры с ожиданием казались мне к этому моменту глупостью. Он не появился. Я прождала три часа. На следующий день я опять была в том кафе, я знала, что не перепутала назначенный день, но нуждалась в некотором утешении и делала вид, что ошиблась днем. Я ждала его еще и в третий день. На сей раз уже безутешно. Официантка сказала, что сегодня чай будет уже за мой счет. В верхней части лица она была ничего: выразительные глаза, элегантный лоб, но вот рот был ужасный, губы вялые и опущенные.

— Это не имеет смысла, — сказала она.

Я перестала причесываться, больше не мылась, и когда тетя Катэ сказала мне, что вид у меня как у шалавы уличной, мне это было безразлично.

Мой возлюбленный — так я называла его в своих мыслях и только там — появился снова спустя полгода, и я его простила, и мы встречались каждый вечер. Но когда он однажды провел большим пальцем по моим губам, по которым он якобы истосковался в своем «изгнании», я цапнула его зубами и как питбуль вцепилась в мякоть его большого пальца, он вскрикнул и стал трепать мою голову туда-сюда, чтобы стряхнуть. Рука у него воспалилась, он сделал в больнице укол против столбняка, что совсем не требовалось, но он хотел мне показать тем самым, что я вела себя, как животное, и что мой укус надо лечить, как укус собаки.

— Как я объясню это моей жене? — жаловался он. — Тут же явственно отпечатался след зубов. Врач сказал, что останется шрам такой же формы, как рана. На всю жизнь.

Я не просила прощения, а предложила ему сказать жене, что он сам себя укусил. Кто просит прощения, тот виноват.

— Тогда она будет считать меня сумасшедшим! А кто еще может кусать сам себя!

Пусть скажет, посоветовала я, что это случилось во сне, и я клялась, что не шучу. Пусть скажет, что ему приснился венский шницель и он его надкусил. Это же так весело, и его жена наверняка будет смеяться.

— Она мне не поверит, — продолжал он стенать. — Она и так мне уже не верит. Еще примется сравнивать мои зубы с отпечатком! У меня же совсем не такие зубы, как у тебя!

— Так вот она какая? — удивилась я, честно удивилась, без малейшего цинизма. — Способна сравнивать зубы с отпечатком?

Его жена жила в Швеции, у них был ребенок, зачатый в Париже. Эту маленькую девочку звали поэтому Парис, ей было семь лет. Она жила с матерью в Стокгольме, говорила якобы по-шведски и по-немецки и вообще была сверхспособная. Перед тем, как ему уехать оттуда, она, мол, ему объявила, что хочет почитать Ницше, «Так говорил Заратустра». Правда, он решил, что она ошиблась, считая эту книгу романом. Я знала имя Ницше от моего отца, и название книги я тоже слышала, но вот роман это или не роман, я не знала. Но ничего не сказала ему. Пусть не думает, что я в свои семнадцать лет тупее его семилетней дочери.

— И тем не менее я вернулся к тебе, — сказал он.

— Почему «тем не менее»? — спросила я.

Он вернулся ко мне. Я хотела верить всему, что он мне обещал, хотя на самом деле я ему не верила. Он сказал, что разведется с женой, это решение твердое, просто развод слишком сложный процесс, а его, в конце концов, все тянет туда, чтобы обнять дочку.

Я сказала:

— Но если уж ты хочешь с ней развестись, тебе же должно быть все равно, если она узнает, что я тебя укусила. Может, она даже проникнется ко мне симпатией, и ей будет легче отпустить тебя.

Он снимал в нашем городке маленькую квартиру. Он сказал, что я могла бы к нему переехать, правда, он часто бывает в отъезде, но если для меня это ничего, то жениться и необязательно, женитьбу он считает ошибочным ходом. Один раз он уже обманулся в этом, и с него хватит.

Он был дружен с философом Карлом Ясперсом. Я спросила, значит, ты и сам тоже философ, а он сказал, что он только на пути к этому. Я тогда не знала, кто такой Ясперс. Я писала моему возлюбленному короткие письма, они ему нравились, он говорил, что у меня есть свои мысли и он этому рад. И как я это формулирую, ему особенно нравилось, и он говорил, что я по этой части — нечто особенное. Однажды он взял меня с собой в Базель. Там жил философ, он вроде как не совсем здоров, у него затруднения с дыханием, но он нам, дескать, обрадуется.