Я не прощаюсь - Ган Хан - Страница 6

Я невольно почувствовала облегчение внутри – как хорошо, что я ей не родственница и что мне не придётся каждые три минуты вкалывать те иголки ей в пальцы. А потом я задумалась о том, как она собирается покрывать больничные расходы. Как я знаю, за те четыре года с тех пор, как Инсон уехала присматривать за матерью, она жила на залог[12] с квартиры, с которой она съехала, покидая Сеул. Да, она немного зарабатывала продажей деревянной мебели и посуды, однако она явно не была готова к такому повороту жизни. «Какая теперь разница, раз я осталась одна? – отвечала она каждый раз, когда я интересовалась у неё о деньгах. – Иногда бывает, банковский счёт уходит в минус, но и то крайне редко. В основном деньги есть, иногда даже много… В общем и целом, проблем нет».

– Это что, снег?

В недоумении от слов Инсон я обернулась.

За огромным окном, выходящим на дорогу, с неба падал редкий снег. Белые снежинки, напоминавшие тонкие ниточки, в вальсе плавали в воздухе, как бы осматривая пути в пространстве и окружающий мир – где они сталкивались взглядами с пустыми молчаливыми лицами пациентов больницы и их посетителей, уже свыкшихся с болью и вынужденностью терпеть.

Пока Инсон смотрела в окно, я смотрела на неё в профиль – сначала на слипшиеся губы, потом – на лицо. Её трудно назвать красавицей, но есть отдельный тип людей, которым дана внешность с особой аурой – она была одной из них. Дело было не только в её блестящих глазах, я думаю, центром этой красоты был её характер: она никогда не говорила лишнего, в любом состоянии бессилия или замешательства она никогда не сдавалась. Когда разговариваешь с ней, всё неясное, хаотичное, расплывчатое проясняется. В её манере речи, мимике и телодвижениях проскальзывала сдержанная вера в то, что у каждого пути есть конечный пункт и что, несмотря на падения, старания рано или поздно во что-то воплощаются и тем самым обретают смысл. Даже сейчас, когда она небрежно накрыла свою окровавленную ладонь халатом, а к её руке присосался катетер, она совсем не казалась слабой или даже расстроенной.

– Видимо, долго будет ещё валить.

Я кивнула ей в ответ. Наверное, снег и правда долго будет идти. На улице сильно стемнело.

Когда Инсон повернулась в мою сторону и заговорила, я заметила, что снег был каким-то необычным, а точнее – ненастоящим. То ли из-за его скорости, то ли из-за красоты – в изящном неспешном вальсе вечности в исполнении снежинок всё в мире чётко разделилось на важное и незначительное. И некоторые вещи стали дотошно ощутимы, например – боль; или то, что последние пару месяцев я зачем-то рвалась написать завещание; или что настоящее – где я, выбравшись из своей адской жизни, навестила больную подругу – было странным образом незнакомо и одновременно предельно понятно.

Однако мера «странности» у всех разная – и в этом мы с Инсон различались.

Четыре года назад поздней осенью, когда Инсон хоронила свою мать, она не позвала никого из Сеула, кроме меня. Время близилось к ночи, местные стали возвращаться домой, мои знакомые по работе с документальным кино, с которыми я уже давно не виделась, тоже почти сразу поехали в аэропорт – траурная комната стала утихать. Инсон поинтересовалась, не устала ли я – я покачала головой. Я собиралась оставаться у неё, поэтому для разрядки нужно было начать какой-нибудь непринуждённый разговор, но мы так давно близко не общались, что трудно было найти тему. Когда состояние матери Инсон стало ухудшаться, она хотела, чтобы я перестала приезжать. Трубку она не брала и даже перезванивала не сразу, а на сообщения отвечала только через пару дней. Я чувствовала, как она отдаляется от меня каждый раз, когда читала её короткие полупустые сообщения. «У меня всё нормально, надеюсь, у тебя тоже». Сейчас уже этот период разрыва между нами миновал. Может, теперь я могу поинтересоваться о её планах на будущее?

Когда в ту ночь она спросила у меня, как мои дела, я рассказала ей о том сне с чёрными деревьями. Думаю, это показывает, насколько мне тогда было трудно. На столе лежал мандарин и рисовые пирожки, но к ним я даже не притронулась. Я поведала Инсон о сне, о том, что преследует он меня с лета и что начинала я думать о нём чаще по мере приближения зимы. Он мерещился мне постоянно: когда я неторопливо переходила нескончаемую восьмиполосную дорогу по пути в больницу из-за хронических спазмов пищевода, или когда я ждала кого-то в шумном кафе, съёжившись где-то в углу и пристально наблюдая за входной дверью, или когда я просыпалась в мандраже от очередного кошмара и смотрела на потолок – каждый раз я видела один и тот же пейзаж: просторное поле, снег и внезапно нахлынувшее море.

Поэтому я спросила Инсон, не хотела бы она помочь мне с этим сном. Например, посадить деревья, взращивать их и ждать, когда пойдёт снег, чтобы снять это на камеру.

– Тогда надо этим заняться, пока осень не кончилась, – дослушав меня до конца, сказала Инсон. В чёрном чхимачогори[13] и с туго собранными чёрной резинкой короткими волосами, Инсон выглядела невозмутимо и серьёзно. – Нужно посадить девяносто девять деревьев, пока земля не замёрзла.

Уже становилось довольно холодно, но в середине ноября мы собрали людей и посадили деревья на заброшенном участке земли, который достался Инсон в наследство от отца.

– На Чеджудо земля тоже промерзает? – спросила я.

– Конечно, в гористой местности даже на всю зиму, – тут же ответила Инсон.

– Надеюсь, что снежинки будут крупными, чтобы можно было запечатлеть на камеру.

Я боялась, что на Чеджудо много снега не бывает – не могла перестать об этом думать. Здесь умеренный климат и растут субтропические деревья, откуда снегу взяться? Я стала рассматривать и другие варианты – места похолоднее даже Сеула[14], может, где-то поближе к провинции Канвондо[15].

– А о снеге можешь не беспокоиться.

В уголках её улыбающихся глаз нарисовались морщинки – в тот день она впервые засмеялась. Инсон рассказала, что в этой деревне часто идёт и дождь, и снег, а ещё нередко всё накрывает туманом – весной вообще до такой степени, что солнца не видно и женщин поглощает депрессия. Летом постоянные ливни, и даже в сухие весну и осень дождь льёт раза два-три в неделю, а до конца марта крупный снегопад – дело обычное.

– Самое сложное – деревья, как минимум нужно тщательно спланировать их рассадку, собрать людей. А снег – пустяки, я могу снимать хоть каждый снегопад на плёнку.

Все эти планы сразу же всё отснять и сделать пришлось отложить из-за моих личных проблем, возникших по возвращении в Сеул. А после всё стало по-старому – в один год у меня не получается, в иной – у неё. «В этом году снова первый снег упустили и ничего не сняли», – помнится думала я. Одна звонила другой и рассказывала, как у них идёт снег, и спрашивала, как там со снегом – на что другая отвечала: «Завтра выпадет». Потом кто-нибудь из нас спрашивал: «Тогда уже в следующем году?» На что другая отвечала: «Да, обязательно». Иногда никто ничего не говорил, и мы просто смеялись, бесконечно оттягивая спланированное – мне стало казаться, что так будет всегда.

Скрежет открывающейся алюминиевой коробки. Я нервно наблюдаю за тем, как медсестра снова выдавливает из дозатора на руки антисептик и смазывает ладони, пока Инсон, словно оглохнув и не воспринимая мой взгляд, сухо смотрит мне в душу.

– Трудно, конечно, что с кровати не слезть, никуда не сходить, – сказала Инсон, слегка скорчив усталую улыбку.

– Нельзя даже немного пройтись, руки напрягать запрещают.

Медсестра продезинфицировала обе иголки и ещё раз промыла руки антисептиком на случай, если с иголок к ней на руки попали какие-либо бактерии.