Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна - Страница 1384

Мы изумленно переглянулись.

Действительно, если бы не это своеобразное преступление и всеобщий сбор на участке, у Баськи и Феликса были все шансы так и не встретиться до скончания века. И что тогда? Меня безмерно заинтересовало, что на эту тему думал солидный и благородный Феликс.

— Ну хорошо, схожу с тобой, — решила я, что Баську явно обрадовало.

— Я даже хотела тебе предложить пойти со мной. Ты его знаешь, он тебя тоже — со знакомым человеком всегда проще, по крайней мере не захлопнет дверь у меня перед носом. А вообще-то мне удивительно, что ты ничего не слышала о его сговорах с моим предком, невзирая на твое с ним знакомство…

Я тут же ее перебила, потому что моя память снова пискнула. Она попискивала так время от времени, оглушенная и прибитая, ибо каждое из этих более или менее древних воспоминаний ассоциировалось у меня с какой-нибудь пакостью, о которой мне совершенно не хотелось лишний раз вспоминать. Но раз уж память зловредно запищала, лучше уступить.

— Слышала. Один раз. Краем уха. В такой момент, когда мне ничего не хотелось слышать, потому что я была на взводях и всем своим существом не желала принимать участие в жизни родни. Я надулась и постаралась оглохнуть, что мне почти удалось. Но только почти. Какая-то фраза — процитировать не смогу, но суть помню — очень подходила к тому скандалу, который тогда бушевал. На тему ответственности. И так она прозвучало, что далее чужой человек умеет сделать правильный выбор и уважает чужую волю, что только он достоин доверия. И это якобы Феликс. Исполнитель завещания. По-моему, я тогда подумала, что опять на этого Феликса что-то свалили, интересно, когда у него от всех тягот хребет переломится. Я бы в жизни ничего не вспомнила, если бы не фотография Феликса с твоей семьей. Должно быть, об этом и шла речь.

— Неужели ты не могла запомнить получше? — упрекнула меня Баська.

— Я очень старалась вообще ничего не запомнить.

— Почему?

— Потому что была в бешенстве. Тебе никогда в жизни не случалось так взбелениться, чтобы нарочно оглохнуть и ослепнуть на весь мир? А уж в особенности на ближайшее окружение?

— Случалось. И всегда в ущерб себе.

— Вот то-то и оно! — победоносно заявила я, и атмосфера прониклась полным взаимопониманием.

Что не мешало мне старательно держаться в стороне от следствия и не лезть в гущу событий. Ясен перец, эту черную валькирию я знала и прекрасно помнила, как ее зовут, но признаваться не собиралась.

Я ведь могла и забыть, правда же? О Бартоше я тоже знала — больше, чем надо, и сыта этим была по горло.

С того момента, как он в конвульсиях удалился из моего дома, я не хотела о нем вспоминать. Покинутый, видимо, внезапно и без предупреждения, двор супермена отравил мне жизнь так, что мне пришлось сменить номер телефона, адрес и даже фамилию. Поэтому меня по большей части и не было в стране, пока через какие-то десять лет безутешные сильфиды не отцепились от меня и не перестали наконец-то меня искать.

Может, они решили, что я умерла.

Одно только меня интересовало — умеренно, но все-таки. Кого, к лешему, он грохнул этой лопатой?

Фоторобот главной обожательницы злодея Возняк организовал в течение одного дня, изловив одновременно всех, кто признался в том, что ее видел. Получилось у него нечто многоликое — вероятно, из-за неумолимого бега времени, потому что каждый свидетель видел ее в разные годы.

Валькирию омолодили Эва Гурская и в некоторой степени пани Бобрек, решительно состарила Марленка, которая с сомнением согласилась на молодой вариант, но сама упрямо настаивала на нынешнем пожилом облике, что было вполне понятно.

Марленку запилила эта жуткая Иоанна с многочисленными фамилиями, сама весьма скупо описывающая чернявую обожательницу:

— Ведь это именно ты должна подшить ее лучше всех, ты же видела ее даже в свои школьные годы!

— Ну да, понимаю, — сокрушалась Марленка. — Вы же знали дядюшку лучше всех, наверное, вы ведь тоже должны были ее видеть…

— Вот именно, что нет. Это она меня вроде как рассматривала, а не я ее, я не обращала на нее внимания и на самом деле видела вблизи всего два раза.

В этом портрете я ее, конечно, узнаю, но сама не сумела бы ее описать.

— В любом случае она теперь старше, чем была!

В результате у Возняка оказались два лица, одно — в расцвете свежести, второе — несколько избыточно цветущее, но никто бы эту розу еще из вазы не выкинул. Время не слишком ей повредило. Писаной красавицей назвать ее было нельзя, но дама интересная. Живая, с выразительными чертами, полная энергии, увенчанная огромной копной черных волос, черные брови ей на самом деле очень шли и имели право засесть в памяти у Эвы Гурской с первого взгляда.

Специалист по компьютерной графике впал в неистовый восторг и предложил по памяти восстановить всю фигуру разыскиваемой дамы. Поскольку свидетельницы запомнили лицо, они наверняка обратили бы внимание и на остальное, женщины привыкли обращать на это внимание. Его немедленно поддержали, и он приступил к работе.

Самые точные сведения предоставила Анна Бобрек, которая видела обожательницу у себя под окнами, поэтому общее запомнила лучше частных мелочей, ее живо поддержали Марленка и Эва Гурская, результат подтвердила Иоанна. О да, все свидетельницы были совершенно правы: действительно — валькирия, кариатида, в эту компанию можно было бы еще добавить Горпину, но — неизвестно почему — Возняку казалось, что Горпина по сравнению с этой красоткой слишком худая. Или чересчур жилистая. Или костлявая. А тут — баба что печка, к тому же брюнетка. Разве что…

— А она не поседела? — быстро спросил он Марленку.

— Нет, когда я последний раз ее видела, она была черная, как всегда. Может, красится?

И что дальше? Выложить ее в Интернет? Показать по телевидению? Объявить открытый поиск, чтобы насторожился и убийца? Нет, лучше начать камерно.

Возняк распространил отпечатанный фоторобот по всей полиции, включая и дорожную, и уже на третий день пожинал плоды. К нему пришел участковый одного из комиссариатов в Мокотове, смущенный и неуверенный.

— Я сам не знаю, чего делать, — сказал он. — Я лично такую не знаю, но что-то меня торкнуло, и я отцу показал эту картинку. Я сам из полицейской семьи: отец был участковым двадцать пять лет назад, они еще по старому адресу жили, но я сразу говорю, что отец не все хорошо помнит.

— А почему так? — живо поинтересовался Возняк. Участковому на вид было не больше тридцати пяти, отец его вряд ли был дряхлым старцем, с чего бы ему вдруг потерять память?

Участковый тяжело вздохнул.

— Да все из-за того случая на улице Собеского, может, вы помните: драка была с провокацией пятнадцать лет назад… отцу в голову прилетел кирпич, и с той поры память стала ему отказывать. Он еще упрямился, работал изо всех сил, но у него уже не получалось, и он вышел на пенсию. Вроде внешне живой и здоровый, а временами у него все в голове путается. Но иногда к нему возвращается ясность мысли, и тогда с ним стоит поговорить, я только на всякий случай предупреждаю.

— Ну хорошо, так что ваш отец сказал?

Все еще смущенный участковый стал рассказывать подробно и образно.

— Говорит, что ему случалось ее видеть. На Собеского была такая резервация для партийных, разные важные шишки жили. И жила там девка. Молодая, но такая уж собой товаристая, в два обхвата, она отцу даже нравилась. Да там вообще… которые помоложе были — что жены, что зазнобы, что домработницы, — все одна к одной. Отец вспоминает, что хороши все были, как; картиночки, только блондинки как-то успехом там не пользовались. Попадались и рыжие, но в основном брюнетки, шатенки, а блондинок — что кот наплакал. А эта была жена какого-то полковника из Управления госбезопасности, так отец говорит. Он ее потому запомнил, что она — ну чисто валторна, а муж у нее был совсем мелкий, ледащий да тощий. Отец еще думал, что жаль такую красоту переводить на задохлика. Это я стараюсь слово в слово за отцом повторить, — принялся оправдываться участковый.