Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич - Страница 1166

Что профессор видел впереди, какие именно катаклизмы, превосходящие ужасы Второй мировой войны, Дмитрий так и не узнал. Экзамен он сдавал уже другому преподавателю. Старый профессор умер. Да и не стал бы он разъяснять, наверное, что за мысли, навеянные долголетним изучением политэкономии, заставили его вынести на публику свои сомнения.

Дмитрий отвлекся, но Харитонович, видно, даже не заметил этого и продолжал горячиться:

— …Влезли мы сюда себе на беду, словно Че Гевара в Боливию. Но тот-то хоть своим был, тем же латиноамериканцем. Мы же сначала напели сладко про наш социализм и всеобщее благоденствие, а как его сеять на их непаханой почве — и сами не знаем, и им объяснить толком не можем.

Дмитрий Харитонович, энергично шагавший по комнате, в запале дернул сломанной рукой, скривил рот от боли и замолчал. Потом сел, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь, и сказал:

— Ну, хватит. Выговорился, как на партсобрании. Не в ту дугу, правда. Давай чаю выпьем да будем укладываться.

Дмитрий заказал чай и вышел на веранду покурить в ожидании, пока его приготовят. Облокотился на перила. В парке было тихо и темно.

«Нет, все у нас правильно с идеологией, — думал Дмитрий. — Просто Афганистан — крепкий орешек. Ведь если есть загадочная русская душа, то почему не может быть такой же загадочной и непонятной для нас афганская. Ну, привязаны они к своим традициям больше даже, чем к вере, трижды воевали с англичанами, но отстояли свою независимость и самобытность. Но у нас наверху не дураки ведь сидят. Если мы тут своим умишком всего понять не можем, то там целые институты этим занимаются, разберутся, придумают что-нибудь и подскажут нам, как их дикость и средневековые традиции с социализмом увязать. В Монголии ведь получилось, и здесь получится».

Издалека, с окраины города, донеслись звуки нескольких одиночных выстрелов, потом — коротких автоматных очередей. Через минуту ненадолго встревожившая ночной покой перестрелка прекратилась. Тишину нарушало лишь недовольное ворчание арыка, втиснутого в трубу под дорожкой парка, да шепот ветра в густой листве чинар. Дмитрий бросил сигарету, вдохнул всей грудью заметно посвежевший после полуночи воздух, напоенный ароматами цветов. Подумалось: «В таком бы парке с девушкой до утра соловьев слушать, вот тогда и не полезли бы в голову дурные сомнения».

VII

После того памятного дня Дмитрий недели две не был в резиденции и не встречался с генерал-губернатором. Но как-то утром сам Фарук неожиданно нагрянул в полк и начал разнос прямо с караула, недостаточно лихо и слаженно поднявшегося с лавочки для отдания чести. Пока командир полка, оступаясь и рискуя свалиться в арык, семенил с докладом к начальнику, караул стоял навытяжку и слушал громкую брань генерала. Дмитрий, подъехавший в это время с советниками к контрольно-пропускному пункту, не сразу понял, что происходит, и, пытаясь разобраться, начал прислушиваться к произносимой на пушту гневной речи Фарука, тем более что в потоке слов постоянно проскальзывало что-то очень знакомое, но почему-то абсолютно неуловимое. Дмитрий, как и большинство переводчиков в Афганистане, владел только дари, но близость пушту и дари, принадлежащих к одной группе языков — иранских, всегда давала возможность уяснить хотя бы общую тему речи. Здесь же слова казались знакомыми, но их смысл оставался непонятным.

Прозрение пришло неожиданно. Как только Дмитрий перестал напрягаться и мучительно искать в памяти значения знакомых сочетаний звуков, он сразу же понял, что генерал попросту костерит нерадивых подчиненных, перемежая нелестные эпитеты на пушту русским матом, надо полагать, правильно понимаемым не только на российских просторах. «Надо же, — подумал Дмитрий, — и тут Фарук преуспел. Но кто научил его этому? Не наши же скромницы?»

Командир полка наконец-то донес свое грузное тело до КПП, перешел на строевой шаг, выбивая из пересохшей земли серые облачка пыли подошвами тяжелых армейских ботинок, остановился перед генералом со вскинутой к козырьку фуражки рукой и докладом прервал вконец разошедшееся начальство. Фарук принял доклад, поздоровался с командиром и с некоторым сожалением на лице, видимо, от того, что не закончил разнос, как положено, наказанием виновных, подошел здороваться к советникам. После приветствия коротко бросил:

— Пройдемте в штаб! Обсудим кое-какие детали.

Фарук первым энергично и все еще раздраженно направился к шалашу. Остальные последовали за ним по узкой дорожке вдоль арыка. Шли гуськом, молча. Дмитрий, опустив глаза, наблюдал, как струится вода. При такой жаре она всегда притягивала к себе: хотелось если не окунуться в нее полностью, скинув одежду, то хотя бы присесть на корточки и омыть руки и лицо. Но сейчас Дмитрий поймал себя на мысли, что вода вовсе не манила его, а вызывала неприятное чувство холода и душевного дискомфорта, как свинцовая поверхность глубокого омута в пасмурный день. Занятый этой мыслью Дмитрий решил даже проверить, насколько верно его ощущение, присел и через силу опустил руку в арык. Вода действительно показалась прохладнее, чем обычно, вызвав уже реальное, а не ожидаемое чувство холода и озноб, моментально распространившийся по всему телу.

Добрались до шалаша-штаба. Сдвинули столы и расселись за ними. Командир отдал приказание солдатам приготовить чай и еще раз полить стенки шалаша водой. Фарук молчал. Когда наконец чай и сладости оказались на столе, генерал попросил командира отправить солдат и начал разговор с информации о текущей ситуации в провинции. Обстановка, по его словам, обострялась, мятежники изгоняли представителей новой власти из мелких административных центров, перекрывали дороги, совершали нападения на отдельные гарнизоны и посты, в том числе уже и в непосредственной близости от Кандагара.

— Ваш полк, — заключил Фарук, — дислоцируется за городской чертой и может стать одной из первых целей мятежников, если они соберут достаточные силы и подойдут к городу. Вам необходимо: первое — организовать охрану и оборону самого полка, и второе — в целом Кандагара с восточного направления. По второму пункту предложения доложите письменно. На исполнение двое суток.

Генерал говорил на дари, обращаясь к командиру полка, которому, собственно, он и ставил задачу. Дмитрий синхронно переводил сказанное советникам. Перевод давался очень тяжело. Мало того, что нужно было тщательно избегать не только ошибок, но и малейших неточностей — Фарук слишком хорошо знал русский язык, — откуда-то навалилась непонятная усталость. Не помогал даже крепкий чай, который Дмитрий пил, нарушая одну из главных заповедей переводчика — не отвлекаться за работой на еду и питье.

Совещание закончилось. Фарук встал, за ним поднялись все присутствующие. Поднялся и Дмитрий, но, чтобы не упасть, был вынужден тут же сесть. Неожиданно закружилась голова. Владимир Иванович, обернувшись, махнул было призывно рукой, приглашая переводчика следовать за собой, но, увидев обмякшего Дмитрия, сидевшего с низко опущенной головой, вернулся в шалаш и с тревогой спросил:

— Что с тобой?

— Сейчас, — прошептал Дмитрий. — Сейчас, минуту посижу и догоню вас.

— Тебе плохо? — Владимир Иванович приложил холодную ладонь ко лбу переводчика. — Да у тебя жар, братец!

Подошел Фарук, наклонившись, посмотрел в глаза Дмитрию и спросил:

— Заболел?

— Нет, — ответил Дмитрий, вновь пытаясь подняться. — Но тяжело как-то, и голова кружится.

— Температура у него, высокая. Лоб сухой и горячий, — сказал Владимир Иванович.

Фарук обернулся, подозвал адъютанта и приказал ему отвести переводчика к машине. Обращаясь к Владимиру Ивановичу, сказал:

— Вроде не желтуха, судя по глазам. Какая-то лихорадка — здесь этих радостей хватает. Нужно отвезти его в госпиталь. Пусть врачи возьмут анализы и разберутся, какую заразу он подхватил.

Адъютант взял Дмитрия под левую руку. Командир полка, желая хоть чем-то помочь внезапно занемогшему приятелю, подхватил его под правую руку, но дорожка вдоль арыка была слишком узкой для троих, и командир был вынужден предоставить переводчика заботам молодого и более сильного адъютанта.