Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич - Страница 1132

Поскольку никто за мной больше не гнался, я сделал вывод, что это была чья-то частная инициатива, даже, точнее, импровизация. То, что Мир-Хуссейн приходил на рынок, чтобы встретиться с советским офицером, следящие за ним филеры узнали в самый последний момент, поэтому вынуждены были действовать спонтанно, а для этого надо пройти серьезную школу разведки и сыска, каковой у них явно не было.

Через сорок минут я уже был в кабульском аэропорту, готовый вылететь в Джелалабад. По договоренности «вертушка» должна была подняться в воздух минут через двадцать. Было время устроиться на жестком сиденье в обшарпанном салоне винтокрылой машины и предаться раздумьям. Свое кабульское приключение я бы считал веселым, если бы не смерть Мир-Хуссейна Мустафы.

Я наконец получил возможность, не опасаясь посторонних взглядов из-за спины, познакомиться со списком Мустафы. В нем значились должности и фамилии людей мне известных, их родственные и коммерческие связи с вождями и старейшинами пуштунских племен, противостоящих центральному правительству, названия известных европейских и азиатских банков с циферками персональных счетов. Среди фигурантов значились два министра, несколько влиятельных членов ЦК правящей партии, генерал регулярной армии с дюжиной офицеров, высокопоставленные сотрудники службы безопасности и царандоя, лидеры вполне лояльных режиму родов и этносов.

Когда через два часа на докладе у Калитвинцева (я рассказал ему все, как на духу перед пастырем, утаив лишь факт убийства Мир-Хуссейна и погоню) я зачитывал эти звучные имена и описание их «подвигов» и «заслуг» перед родной Афганщиной, подполковник крякал, подпрыгивал на стуле и постоянно повторял свою прибаутку: «Иди ты!».

Когда «литературно-агентурные» чтения были завершены, Калитвинцев, прежде чем нарушить тягостное молчание, долго скреб темя, на котором за годы афганской войны у него образовалась приличная плешь.

— Это бомба! — сказал он наконец. — Если она рванет, то нас похоронит под обломками этого взрыва. Не сносить нам головы, ей-богу не сносить!

— Выход в принципе есть достойный и вполне безболезненный для нас. Передаем бумаги в наше посольство с моим подробным рапортом, те пересылают их в Москву, а там уже пусть решают, как поступать, вызывают товарища Бабракова в Кремль и опускают там его по полной программе.

— Да, но факты твоего информатора надо еще проверить!

— Вот пусть в Москве и проверяют. У нас же времени нет. Операция «Бедуин» входит в свою завершающую стадию.

— Какая операция? Какой, к чертовой матери, «Бедуин»?! Старший лейтенант Северов, это что за самодеятельность? Под трибунал захотел?!

— Опять вы за свое Виктор Анисимович? — Мне хотелось подействовать на подполковника как-то успокаивающе, чтобы тот не кипятился понапрасну, поэтому я перешел в разговоре с ним на примирительно-конспиративный тон. — Дайте мне один, максимум два дня, и Хайберская «мышеловка» захлопнется. Тогда можно будет и Москву поставить перед фактом откровенного предательства и двурушничества некоторых наших сателлитов в Кабуле. Единственное, о чем прошу вас: разрешите вступить в переговорный контакт с представителями племени чиквари. Именно через их территорию сегодня проходит оружие, которое потом оборачивается против нас же.

Калитвинцев промолчал, и только по его одобрительному взгляду я понял, что могу действовать.

На третий день вечером мы с Сайдуллаевым поехали в горы в качестве парламентеров. Когда я прощался с Мир-Хуссейном у дверей гончарной мастерской на ремесленном рынке в Кабуле, как потом стало ясно навсегда, он посоветовал мне в случае крайней необходимости обратиться к старейшинам его племени чиквари. И действовать при этом, положившись на его отца и оставшегося в живых единственного из четырех братьев, людей в роду не самых последних. Сотрудник моей оперативно-агентурной группы из числа местных появился в их базовом лагере на высоте 2,5 тысячи метров над уровнем моря в качестве связного, и уважаемый Сулейман-Дост Мустафа сам прибыл за нами в Джелалабад, дав гарантии полной нашей безопасности.

Разговор был очень тяжелым. Я брал седобородых старцев племени чиквари измором. Желая выполнить-таки поручение вышестоящего начальства, я пошел ва-банк: у меня просто не было другого выхода.

— Вы знаете, — обратился я к ним с некоторыми нотками ложного пафоса, — что в скором времени по эту сторону хребта Саферкох-Спингар будет полно израильтян?

Сайдуллаев перевел сказанное мною на пушту. Старейшины зароптали.

— Это злейшие враги всего сущего, созданного и благословленного пророком Магометом, — продолжал я, пытаясь усилить впечатление у слушателей и тем самым развить свой успех.

После того как смолк Сайдуллаев, ропот усилился. Слово взял вождь племени Мухаммед-Дост Чаквари.

— Это очень серьезное обвинение, как я понимаю, в адрес наших союзников американцев, помогающих нам в борьбе с вами. Нам нужны не слова, а веские доказательства того, что у Америки есть намерение наводнить наши земли противными истинной вере и Аллаху израильтянами.

Я раскинул перед ними несколько фотографий, изображавших убитого на Хайбере бедуина.

— Этот человек был одет в арабские одежды, но он однозначно — еврей-израильтянин. Вот что у него было на внутренней стороне воротника военного обмундирования.

Я раскрыл ладонь и показал им золотую шестиконечную звезду. Многие, увидев ее, непроизвольно поежились.

— Если кто не знает, — продолжил я, — я объясню: это эмблема государства Израиль, знак Иблиса, который не наденет на себя ни один уважающий себя мусульманин.

— Где гарантия, что это не подлог? — не унимался Мухаммед-Дост Чаквари.

— Если вы думаете, что я приехал сюда к вам украшениями обмениваться, то вы глубоко заблуждаетесь. Мир-Хуссейн Мустафа, которого четвертого дня убили в Кабуле сторонники того, чтобы Хайберский проход взяли под свой контроль американцы и израильтяне, утверждал, что я могу положиться на ваш здравый смысл. Он искренне оплакивал погибших мужчин вашего рода, считая, что если караванная война на Хайбере продолжится, то он в скором времени будет полностью истреблен.

— Я полагаю, этому человеку можно верить, — вступил в разговор Сулейман-Дост Мустафа.

Старейшины загалдели. Было очевидно, что в их рядах наметился серьезный раскол.

— А теперь слушайте, что я вам скажу! — Я доставал из воображаемого обшлага своего рукава главный Шулерский козырь. — Сайдуллаев, переводи в точности, слово в слово! Ваши союзники американцы готовы начать широкомасштабную пропагандистскую кампанию относительно того, что пуштуны, то есть вы, не по библейскому преданию, а в реальности являетесь потомками десяти потерянных колен Израилевых и что правильнее было бы вам для укрепления мер доверия с американскими союзниками сменить священный Коран на Тору.

Собрание с монотонного галдежа перешло на крики. Каждый из его участников вопил так, что мог, наверное, перекричать сотню визгливых восточных женщин, увидевших шайтана. Но громче всех это получалось у достигшего предела возмущения Мухаммеда-Доста.

— Как же это так? Мы же правоверные мусульмане, родились с заветами пророка на устах. Кто же нас может заставить отказаться от священного Корана?

— Деятели в кабульском правительстве, с которыми вы делите прибыли от проводки через Хайбер караванов с оружием. Оно, это оружие, вас нисколько не защищает, а, напротив, способствует вашему же истреблению! Даже когда стреляет в нашу сторону.

— Да как это возможно? — шумели старейшины. — Разве люди в Кабуле не правоверные мусульмане?! Пусть даже они и являются вашими союзниками!

— Они в первую очередь марксисты и атеисты! — тут уж перешел на крик и я.

Также вынужден был кричать, переводя, вечно спокойный флегматичный Сайдуллаев.

— Эти люди слишком далеки от вопросов веры, зато хорошо научились обогащаться за счет ваших и наших жизней. И ваши союзники американцы тоже плюют на ислам, поскольку являются христианскими протестантами-методистами. Они несут вам растление душ. Не мы, советские люди, поскольку в нашей стране живут почти 40 миллионов мусульман, почти в два с половиной раза больше, чем во всем Афганистане.