Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 1387

— Да погоди ты! — метнул на нее неодобрительный взгляд Ваха. И снова он обращается ко мне: — Если мой брат жив, то где же он?

— Он находится на лечении, — стараясь выглядеть спокойным, отвечаю я.

— А почему ты оставил его? Ведь сказано было, что ты головой за него отвечаешь! — не сказал, а прошипел Ваха.

Я не выдержал.

— А что ты со мной таким тоном говоришь? Я, что ли, твоего брата покалечил? И не смотри на меня, как волк на овцу… Я не боюсь тебя!

Ваха опешил. Он стоял и не знал, то ли ему хвататься за нож, висевший у него на поясе, то ли разразиться бранью. Глаза его зажглись ненавистью, и он тяжело задышал. Но тут в наш разговор вмешалась Заза. Она быстро-быстро заговорила по-чеченски, и Ваха опустил глаза. Наверное, девчонка его отчитала по всем статьям, и он устыдился своего поведения.

Меня пригласили в дом, усадили на стул. Остальные стояли и молча взирали на меня. Я тоже молчал. А что я мог сказать? Впрочем, поговорить было о чем.

— Плохо, когда детей калечит война, — негромко произнес я.

Люди закивали головами в знак согласия.

— Войну не мы начали, — криво усмехнувшись, сказал Ваха.

Я пожал плечами.

— Я не о том, кто ее начал, а о том, что ее надо быстрее заканчивать, — сказал я.

В этот раз никто не поддержал меня. Я обвел домочадцев внимательным взглядом и не увидел в их глазах ничего, кроме пустоты. Меня это разозлило.

— Ну да ладно, что об этом говорить, когда мы не понимаем друг друга. В конце концов, я не политик и даже не дипломат — я врач, — заявил я. — Сейчас я еду к Кериму. Хочу, чтобы он поскорее выздоравливал и возвращался домой. Я знаю, вы ждете его.

Люди в ответ закивали мне.

— Ну вот, больше мне нечего сказать, — произнес я. — Прощайте.

— Надо поесть на дорогу, — сказал кто-то из стариков. Его поддержали остальные.

— Нет, — твердо сказал я. — Вот когда Керим поправится, мы это дело и отпразднуем. А сейчас… Сейчас не время.

Когда мы вышли из дома, я попросил, чтобы меня никто не провожал, и отправился в часть. Но когда я уже был почти у края селения, меня догнала Заза. Она уцепилась за мою руку и пошла рядом.

Некоторое время мы шли молча, но тут вдруг Заза заговорила.

— Возвращайся скорей, — сказала она. — Я скучаю без тебя.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Что с тобой, Заза? — спросил я.

— Ничего, — ответила она. — Просто я тебя…

Что-то не дало ей договорить. Я заглянул ей в глаза и увидел в них нечто такое, что бывает порой в глазах взрослой женщины. Тогда я догадался, что она хотела мне сказать, и рассердился на нее.

— Заза, выбрось это из головы, — поморщившись, сказал я. — Выбрось.

Она поняла, что я догадался, и покраснела. Потом она отдернула свою руку, повернулась и побежала прочь. Я поглядел ей вслед и покачал головой. Дурочка, придумала что-то и тешится этим. Впрочем, в этом возрасте такое бывает. Хотя, узнай ее брат Ваха о том, что у нее в голове, он бы не посмотрел, что она еще дитя. Такую бы взбучку задал ей — мало бы не показалось. Еще бы! Мусульманка влюбилась в неверного. Да где это видано? И ведь невдомек тому же Вахе, что все эти религиозные предрассудки есть не что иное, как обыкновенное человеческое невежество. Ведь что в переводе с арабского означает слово «мусульманин»? Это человек, который следует воле Всевышнего. Но ведь и русские этой воле следуют, и японцы, и американцы — все, кто верит в Высший разум, в Создателя, который, и это сами приверженцы ислама признают, у нас один на всех.

А Заза так и не остановилась, так и не обернулась. Она бежала в каком-то отчаянном порыве, разбросав в стороны свои тонкие красивые руки, которые вместе с развевающимися полами светлой кофты из козьей шерсти казались крыльями, что уносили ее вверх по пыльному каменистому склону. Туда, где она останется наедине со своими мыслями, где она будет переживать свои первые чувства и первый любовный порыв. Дурочка ты, дурочка, снова подумал я и пошел своей дорогой.

XXXIX

Честно признаться, я боялся этой поездки. Я с трудом верил в то, что Керим поправится. Слишком серьезным был случай. Поэтому, когда приехал в медсанбат, был готов ко всему.

Первый, кого я здесь увидел, был Плетнев. Он шел принимать раненых, которых доставили из-под Шали. Остальные хирурги, как выяснилось, были в операционной.

— Плохо дело, — сказал майор, и у меня внутри тут же все оборвалось. Все кончено, подумал я, все кончено. А у Плетнева на губах вдруг появляется улыбка. — А пацан-то твой тот еще кадр — матом ругается, — заявляет он.

— Матом? — растерянно повторил я. — Он… матом? Так он что, жив?

— Да жив, жив твой моджахед, но ведет себя, как дикарь.

Радости моей не было предела.

— Значит, жив? — переспросил я.

— Жив, конечно, жив, — повторил майор.

Я бросился к палатке, где лежал мальчишка.

— Керим! Здравствуй! — весело поздоровался я с ним. — Как твои дела?.. Все родные твои привет тебе передают… И Ваха, и Заза, и дедушка с бабушкой… Керим! Они ждут тебя…

Я задыхался от счастья, я спешил что-то сказать мальчишке, спешил его обрадовать, поднять ему настроение. Но он что-то зло буркнул мне в ответ и натянул на себя одеяло. Я присел к нему на кровать.

— Керим, — уже более спокойно проговорил я. — Ты слышишь меня? Ну почему ты так себя ведешь? Знаешь, я разговаривал с твоей сестренкой Зазой — так вот она велела передать, что очень любит тебя… Пусть, говорит, слушается врачей. В общем, давай-ка поскорей выздоравливай, и я отвезу тебя домой.

Но Керима это не проняло. Он затаил дыхание, и лишь изредка до меня доносилось из-под одеяла его едва уловимое сопение.

— Не надо, Керим, быть таким жестоким. Я твой друг, кунак, понимаешь? И все тут твои друзья. Мы желаем тебе только добра…

Мне хотелось найти такие слова, которые бы задели мальчишку за живое, помогли ему избавиться от чувства враждебности и недоверия к нам, но у меня ничего не получалось.

— Ну хорошо… — сказал я ему. — Ты полежи, успокойся, подумай… А я потом к тебе приду, и мы поговорим.

Но Керим и в следующий мой приход не пожелал разговаривать со мной. Как только я вошел в палатку, он отвернулся к стенке.

— Может, его в госпиталь следует отправить? — спросил я Плетнева.

— По-моему, кризис прошел — стоит ли? — ответил он.

В самом деле, Керим медленно, но верно шел на поправку. Он уже с удовольствием уплетал за обедом солдатскую кашу, и в его глазах появился живой блеск. И лишь не сходившая покуда бледность с лица да невероятная худоба говорили о недавней беде. К нему вернулась детская непоседливость и игривость, а ведь мы, грешным делом, хотели ампутировать пацану ногу. Думали, только так спасем его.

Я не торопился возвращаться в часть. Командир полка, отпуская меня, прямо сказал: можешь находиться там столько, сколько тебе нужно. Но сидеть в медсанбате сложа руки я не мог, поэтому попросил Плетнева, чтобы тот использовал меня на всю катушку. А он и рад был: теперь я вместе с другими хирургами не вылезал из операционной, кроме того, у меня были ночные дежурства, а еще мне приходилось ездить и собирать по всей Чечне раненых, которых мы потом ставили на ноги.

Чаще всего мне приходилось бывать в Грозном. После того как его отбили у мятежников, там начали потихоньку появляться ростки мирной жизни.

Но что такое мирная жизнь в городе, который почти полностью разрушен? Окраины Грозного выглядели безлюдными и мрачными. Некогда красивые и благополучные Заводской, Старопромысловский, Октябрьский районы, по сути, теперь существовали только на карте. Непрозрачное утро из тумана и серой пыли висит на огрызках разрушенных зданий, совсем не слышно пения птиц и смеха детворы — лишь где-то поблизости тарахтит дизель. И только по выжившим в штурмах деревьям, обсыпанным белым цветом, понятно: в Грозный пришел апрель, а значит, весна.

Когда здесь шли бои, город выглядел совершенно другим. Впечатления смазанные: дым, гарь, повсюду стрельба, стоны, крики, а теперь всего этого не было, и я бродил по городу и заряжался иными впечатлениями.