Серия "Афган. Чечня. Локальные войны-3". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Щербаков Сергей Анатольевич - Страница 1346

— Прежде всего приведи себя в порядок, — сказал я ему совершенно по-дружески. Я все время помнил о том, что он спас мне жизнь, и был благодарен ему за это.

Савельев улыбнулся.

— Вы бы сами оделись, — сказал он мне. — Барышни ведь приехали…

— Что? Какие еще барышни? — не понял я.

— Как какие — медсестры из медсанбата! Неужели не заметили? — удивился он.

— Не заметил, — честно признался я ему. В самом деле, я не обратил внимания, кто там приехал с подполковником. Я чувствовал себя разбитым, и в голове моей не было ничего, кроме тяжелых мыслей. До того ли было? Я стал вертеть головой, но ни Харевича, ни его подчиненных я не увидел. Они, видимо, были заняты разгрузкой «уазиков». Я не знал, что мне делать. Потом все же решил, что мне необходимо сходить в свою палатку и отыскать гимнастерку, которую я впопыхах не успел давеча надеть на себя.

— Сейчас вернусь, — сказал я Савельеву. — А ты, капитан, когда приведешь себя в порядок, займись лазаретом. Собери начальников батальонных медпунктов — пусть они выделят тебе людей. Нужно срочно оборудовать операционные, а еще нужно начинать территорию приводить в порядок. Остальные санинструкторы и санитары пусть продолжают заниматься поиском раненых. Чтоб ни один человек не шлялся без дела, ты меня понял? Ну, коли понял, выполняй.

После этого я зашагал вдоль строя палаток. Я шел и не узнавал свой лагерь. Многие палатки были сорваны с кольев и грудой валялись на земле. Других и след простыл — на их месте дымились уголья. Моей палатке повезло, она осталась цела, только в нескольких местах была прошита автоматными очередями. Отыскав свою гимнастерку, я, прежде чем напялить ее на себя, умылся, использовав для этого питьевую воду, которая постоянно хранилась у нас в пластиковых бутылках из-под напитка, а затем уже оделся. Так что в лазарет я прибыл при полном, как говорится, параде.

— Гляди-ка, а он ничего, — неожиданно услышал я позади себя женский голос. Я обернулся и увидел двух молодых сержантов женского пола. Они улыбались, глядя на меня.

Я кивнул им и отвернулся, но тут же услышал голос другой барышни:

— Он мне больше нравился, когда был измазюкан кровью…

— Ты что такое говоришь, подруга? Тогда он был похож на мясника, — снова раздался голос первой барышни.

— Нет, то был настоящий хирург, а сейчас я вижу обыкновенного херувима, — усмехнулась другая.

Не желая слушать всякую чепуху, я отправился туда, где мои люди ставили палатки под операционные.

Где-то через полчаса, разделившись на бригады, мы начали оперировать. В палатке, где разместилась моя операционная, было довольно уютно и тепло. Бойцы запустили бензогенератор, протянули провода и подключили свет. В операционной стояло два стола, накрытых белыми простынями. Возле одного устроился я, другой стол был отдан в распоряжение капитана Лаврова, круглолицего близорукого брюнета, на носу которого висели тяжелые роговые очки. Он выглядел заправским хирургом: на нем была бирюзового цвета рубаха и такого же цвета штаны, а голову его венчал высокий колпак. По сравнению с ним я выглядел уездным лекарем, одетым в обыкновенный белый халат, который мне принес Савельев.

В палатку зашел Харевич. Он привел двух барышень, которые еще некоторое время назад несли за моей спиной всякий вздор.

— Вот, майор, выбирай любую, — сказал он мне и улыбнулся. — Обе хорошие операционные сестры.

Я растерялся. Я глядел на женщин и не видел их.

— Ну же, поторапливайся, майор, — нетерпеливо произнес начальник медсанбата. — Какую оставляешь?

И тут я неожиданно для себя спросил, обращаясь к барышням:

— Кто из вас сказал, что я похож на херувима?

Подполковник с удивлением посмотрел на меня — он ничего не понимал. Но женщины поняли меня.

— Я, — негромко призналась одна из них. Это была высокая барышня с тонкими чертами лица и умным, чуть ироничным взглядом. На ней, как и на капитане Лаврове, была операционная униформа — бирюзовые рубаха, штаны и колпак.

— Вот вы и останетесь здесь, — буркнул я и бросил мимолетный взгляд на другую медсестру. Та была ниже своей подруги, но удивляли ее формы — она могла стать желанной для многих мужчин. Я подумал: а почему я выбрал не ее, но тут же мысленно одернул себя. Нас ждали раненые, а я думал черт знает о чем.

Харевич, забрав с собой вторую девушку, удалился, а мы приступили к работе. На двух хирургов у нас была одна сестричка, но она прекрасно справлялась со своими обязанностями. К моему удивлению, эта на первый взгляд чуть высокомерная и ироничная барышня оказалась неплохим работником. Она совершенно не могла стоять на месте. Она действовала подчеркнуто грамотно и проворно, успевая выполнять указания обоих хирургов.

Первым, кого санитары доставили на мой стол, был солдатик, которому пуля угодила в живот. Ему не повезло: пуля оказалась со смещенным центром тяжести, она разворотила ему всю брюшину и, пробив диафрагму и легкое, вышла под правым соском. Я понял, что с парнем придется повозиться. Лаврову повезло больше: на его столе оказался прапорщик из ремонтной роты. У него осколком гранаты была перебита берцовая кость. Классическая работа для травматолога, но здесь, на войне, каждый врач одновременно является и травматологом, и урологом, и стоматологом, и нейрохирургом — иначе нельзя. Не умеешь чего-то делать — сама жизнь тебя научит. Я умел делать многое, но не все. И я учился делать все. Мы все здесь учились делать все. И Лавров не исключение.

— Парень потерял много крови, — сказал я вслух. — Вы привезли кровь?

— Да, привезли, — сказала сестричка.

— Плазму?

— И плазму тоже…

— Это хорошо, — сказал я. — Но вначале нужно определить группу крови.

Пока сестричка делала анализ и определяла группу крови, я помог Лаврову прооперировать прапорщика. Операцию делали под местным наркозом, и он терпел.

— Как это тебя угораздило? — спросил я раненого. Он был очень напряжен, и ему нужно было расслабиться. И я попытался разговорить его.

— Когда начали стрелять, я выбежал из палатки — и тут же упал, — не сказал, а простонал он.

— Граната? — спросил я.

— Она самая.

— Ну ничего, держись. Тебе еще повезло, а вон тому парню не очень, — кивнул я на другой стол.

— А у него что? — спросил прапорщик.

— Дела у него швах, — ответил я. — Пуля со смещенным центром тяжести… И прямо в живот.

— Да, не позавидуешь, — согласился раненый.

А потом уже Лавров стал ассистировать мне. Операция была сложной. Мы часто теряли парня, но нам удавалось вернуть его к жизни. Наверное, он очень хотел жить и, даже будучи без сознания, каким-то образом помогал нам. Анестезиологов и реаниматологов рядом с нами не было, и поэтому их роль мы выполняли сами. Когда раненый впадал в терминальное состояние, когда налицо была клиническая смерть, мы с Лавровым делали ему искусственное дыхание. Если это не помогало, мы делали массаж сердца, с помощью специальной методики нагнетали кровь в артерии. Таким образом нам удавалось восстанавливать утраченные жизненно важные функции организма парня.

Когда мы залезли в брюшную полость солдатика, стало ясно, что спасти его вряд ли удастся. Даже беглого взгляда было достаточно для того, чтобы убедиться, что у него серьезные повреждения жизненно важных органов. Перво-наперво нужно было остановить внутреннее кровотечение. На это ушла уйма времени. Более того, парень просто забрал у нас все силы. Больше всего мне жалко было нашу сестричку. Она крутилась словно белка в колесе; она четко выполняла наши указания, подавала инструменты, вливала в вену раненого кровь, делала ему уколы, держала его руки, когда он бессознательно размахивал ими, вместе с нами делала ему искусственное дыхание — она боролась за жизнь парня. И если бы меня после операции спросили, кто из нас троих приложил больше сил, чтобы спасти солдата, я бы обязательно назвал медсестричку. Забыв про обиду, про то, что она назвала меня в разговоре со своей подругой херувимом, я стал изредка бросать на нее благодарные взгляды. Она, видимо, это заметила, но виду не подала. Работала все так же напряженно и споро. И только иногда наши взгляды встречались…