"Фантастика 2025-58". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Букреева Евгения - Страница 804

Наконец, один из них приходит в себя и начинает ныть противным писклявым голосом:

— Чужеземец, отпусти нас! Что мы тебе сделали?! Хочешь, отдадим тебе… ну, эту девчонку, которая привела тебя сюда. Делай с ней что хочешь, хоть задави и в реку сбрось. А нас не убивай…

— Не трону я вас, и девчонку свою себе оставьте. Мне лишь скажите, где этот человек, про которого вы говорили.

— Какой человек?

— Того, у которого вы одежду отняли до меня…

— Мы у многих отняли. А, ты, наверное, про того, у которого очень странные штаны были. Такие же, как у тебя, чужеземец. И рубашка необычная. А на голове шапочка была очень смешная. Я её даже с собой в кармане ношу.

— Покажи!

— Развяжи руки…

— В каком кармане? Сам достану…

Поморщившись от запаха тухлой рыбы, которой пропах этот тип, я вытягиваю из его бездонного кармана вязаную кипу, владельцем которой наверняка являлся ограбленный Ицхак Левинштейн.

— Где сейчас этот человек?

— Откуда я знаю? Мы его у себя не удерживали. Наверное, к своим подался, к евреям. Куда же ему ещё, голому?

— Где тут живут евреи? — Я сую кипу Ицхака себе в карман и командую: — Вставай, отведёшь меня туда и покажешь.

— Не могу! — Бродяга даже затряс своей нестриженой гривой. — Нам, христианам, запрещено к ним заходить и даже приближаться к их домам.

— Ну, тогда я тебя сейчас…

— Пошли!

В городе осталось все две еврейские семьи. Их не изгнали вместе с остальными евреями после того, как было решено очистить свободный имперский город от присутствия этого дьявольского племени. Хозяин первой семьи был бочкарём, а без бочек прожить добрым христианам никак нельзя. Хозяин же второй был менялой, который сумел откупиться и имел княжескую грамоту на свободу проживания и передвижения по всей территории княжества.

У дома бочкаря я бродягу отпускаю, отвесив на прощанье хорошего тумака и пообещав, если у меня останется время, вернуться к нему за вещами своего ограбленного приятеля. В дверь мне пришлось стучаться довольно долго, но мне, наконец, открыли.

И в самом деле, несчастный Ицхак, которого не только ограбили, но ещё вдобавок и избили, оказался здесь, в семье бочкаря. Кто же в этом неласковом городе может ещё приютить и обогреть незнакомого человека, как не те, кто на своей шкуре испытал, что такое всеобщая ненависть и презрение?

Первые два дня он отлёживался, потому что всё болело и кружилась голова, но теперь начал вставать и немного помогать по хозяйству. Ему дали какой-то старый халат, в котором он выглядел очень несчастным и убогим. Впрочем, так выглядели все местные евреи.

Ко мне он отнёсся настороженно, хоть и сразу понял, что я прибыл за ним из двадцать первого века. И хоть он был человек религиозный и с радостью принял от меня собственную кипу, отнятую у грабителей, но долго выспрашивал, кто я такой и из какой организации. Оказывается, ему очень не хотелось, чтобы кто-то из его поселения узнал о том, куда он исчез. Там за такой поступок вряд ли похвалили бы.

Когда я рассказал ему о том, что произошло с его женой, он бессильно опустился на лавку и закрыл лицо руками. Однако спустя некоторое время посмотрел на меня злыми и сухими глазами и медленно произнёс:

— Прежде, чем вернусь домой, я всё равно сделаю то, ради чего сюда прибыл. Даст бог, жена поправится и без моего присутствия в больнице, а я обязан спасти великого Давида Реувени и его верного ученика Шломо Молхо.

— Как ты собираешься спасать? — Мне стало очень интересно, как Ицхак намерен бороться с инквизицией, которой смертельно бояться все — от простолюдинов до королей. — Предостеречь от выступления перед императором и князьями на соборе? А красноречия хватит?

— Думаю, что лучше всего честно открыться перед ним, кто я такой, и рассказать, что с ним произойдёт, если я не уберегу его от этого выступления.

— И он тебе поверит? — невесело усмехаюсь я, но в груди у меня холодеет, потому что не доводилось мне встречать раньше таких отмороженных фанатиков, как Ицхак. — А если даже этот Реувени и поверит, то ты думаешь, что это что-то изменит в его судьбе? Или инквизиция от него отвяжется?

— Не хочу сейчас рассуждать о том, что может случиться, — рубит рукой воздух Ицхак и отворачивается от меня. — Я только хочу уберечь его от рокового шага.

Честно признаться, спорить с ним мне больше не хочется. Хоть у меня и оставался последний аргумент:

— Давай, Ицхак, вместе порассуждаем. Предположим, ты оказался бы на месте Давида Реувени, а какой-то чудак вдруг начинает отговаривать тебя от твоей великой миссии, которой ты посвятил всю свою жизнь. Как бы ты к нему отнёсся?

Ицхак сидит ко мне спиной, но я замечаю, как плечи его начинают подрагивать. Не хватало мне ещё скупых мужских слёз в три ручья!

— И всё равно я обязан с ним встретиться! — глухо говорит он. — И встречусь…

— Никто ни с кем уже не встретится, — вдыхает за спиной плотный коренастый мужчина — хозяин дома по имени Овадия-бочкарь. — Давида и его помощника Шломо сегодня утром стражники князя заточили в темницу при дворце, а завтра утром по распоряжению императора Карла отправят в Ломбардию в город Мантую, где будут судить.

— Что же мне теперь делать? — Ицхак смотрит на меня непонимающим взглядом, и губы его по-прежнему подрагивают.

— Возвращаться домой. Тебя там жена ждёт, дети. С сестрой у тебя непорядок…

Ицхак неуверенно встаёт, отряхивает какие-то невидимые крошки с хозяйского халата и вдруг решительно говорит, почти выкрикивает:

— Я попрошу Шауля Кимхи снова отправить меня сюда, но только на пару дней раньше, чем в этот раз! Я всё равно спасу Давида Реувени!

5

Третий раз я возвращаюсь из прошлого, и каждый раз в момент возвращения у меня кружится и раскалывается от нестерпимой боли голова. Но ничего не поделаешь, сам себе придумал такое весёлое занятие. Я и раньше, ещё в России, никогда не слушал более разумных и осмотрительных друзей, которые говорили:

— Ну, куда ты лезешь? Тебе больше других надо?

Не знаю. Наверное, не больше других… но лез. Характер у меня такой паршивый. Если вижу, что где-то происходит что-то несправедливое или гадкое, то иду напролом, не глядя на последствия.

Помню, в юности я увидел, как два пацана убивают новорожденных котят, которых кошка впервые вывела из подвала. Я полез на них с кулаками, и хоть оба они были на голову выше меня, одному из них всё же поставил фингал под глазом. Правда, котят так и не спас…

Шауль мрачно сидит у компьютера и не обращает на меня внимания. Моё бренное тело, в которое я сейчас вернулся, немного затекло, и я неуверенно встаю, делаю упражнения, чтобы размяться, и подхожу к Шаулю:

— Чего приуныл? Что нового в интернете пишут?

— Не нравится мне вся эта ситуация, — бормочет Шауль. — Не знаю, что сейчас в голове у тех, кто меня разыскивает. Неизвестность хуже всего… И ведь во всём этом ты, Даниэль, виноват! Не искали бы вы меня по компьютерной базе Министерства Обороны, никакого шума не поднялось бы. Вернул бы я со временем из прошлого всех, кого туда отправил, и никто бы об этом не узнал. А теперь вон какую кашу заварили…

— Тебя, похоже, не столько собственная безопасность волнует, сколько то, что прибыльный бизнес обломался… Ай-яй-яй, какой я нехороший!

— Дурак ты! Я не о бизнесе сейчас…

— Ладно, эту тему отложим на потом, — миролюбиво предлагаю я, — а сейчас нам не помешало бы перекусить. Немного отдохнём и снова отправимся в путь. Кто у нас там на очереди?

Шауль послушно достаёт блокнот из кармана и зачитывает:

— Юрий Вайс, отправлен в прошлое двенадцатого июня. Место назначения — Украина, Житомир, начало июля 1920 года… Между прочим, опять из ваших, из новых репатриантов.

Вспоминаю, что при осмотре его квартиры мы с Штруделем обратили внимание на книгу «Окаянные дни» Бунина с обведённым фрагментом о еврейских погромах и ещё одну книгу — бабелевскую «Конармию». Всё сходится, парень готовился к этому шагу.