"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1889

– Ты мне скажешь, что случилось? – сразу обратилась она к Мистине, когда он подошел к ней поздороваться.

– Нет, – спокойно и твердо ответил он.

Метнув взгляд на Торлейва и его белый кафтан, Мистина быстро мигнул одобрительно: племянник сумел смолчать, хотя его, вошедшего следом за Эльгой, явно уже расспрашивали. Мистина не просто любил Торлейва, которому с шести лет отчасти заменял погибшего отца, но и видел в нем преемника, которому рано или поздно придется уступить место у ступеней престола, и потому пристально следил за его решениями и поступками. Торлейву пока недоставало умения владеть своим лицом: весь их с Эльгой разговор по его чертам – с выражением досады, сожаления и решимости – Мистина видел так ясно, как если бы при нем присутствовал.

Сам Мистина был каменно-спокоен. Прошло пять лет с тех пор, как Святослав обвинил Улеба в попытке отнять киевский стол и изгнал сводного брата из Киева. За это время Мистина видел Улеба лишь раз и привык к разлуке. Но, чем меньше душевных сил уходило на семейную скорбь, тем больше их оставалось на мысли о мести. От нее Мистина не собирался отказываться ни в коем случае. И то, что теперь он молчал под пристальным взглядом Эльги, уже было началом. Святослав оказался в ужасном положении перед всей семьей, и Мистина не собирался ему помогать.

– Ута? – шепнула Эльга, видя, что дети Мистины тоже в «печали».

Княгиня побледнела: у нее не было такой родни, чья смерть могла бы порадовать. При мысли о смерти Уты, ее двоюродной сестры и матери этих детей, на сердце веяло холодом. Ута была с ней во всех испытаниях юности, Эльга и в вынужденной разлуке думала о ней, как о лучшей части собственной души. Если это ее больше нет…

Мистине было жаль Эльгу – в ней растет скорбь, ощущение надвигающегося горя, но в середине его – белое пятно вместо знакомого лица. Сейчас она видит в нем Уту…

– Сидит внука нянчит, – так же шепотом ответил Мистина. – Мальчик. Ростислав.

– О! – На лице княгини мелькнула радостная улыбка. – Правена отличилась?

– Она самая. Со снохой я не ошибся. Она нам делает честь…

На этом Мистина остановился, чтобы не сказать лишнего, но понадеялся, что эта добрая весть – чуть ли не единственная добрая весть, привезенная Лютом с севера, – подбодрит Эльгу и поможет вынести остальное.

В гриднице уже все скамьи были заняты: и та, что для бояр, и та, что для дружины, и короткая женская скамья позади возвышения, где белел Эльгин тронос резного мрамора, с узорами зеленого и красного камня. Шесть лет назад его подарил Эльге молодой Роман-цесарь, тогдашний соправитель своего отца, Константина, когда она пребывала в Греческом царстве. Роман был почти вдвое моложе Эльги и женат, однако этот случай породил целое сказание: мол, цесарь греческий к нашей княгине сватался, предлагал царствовать вместе, вот, и тронос преподнес…

Шум на широком дворе дал знать: явился князь киевский. Когда Святослав вошел впереди своих приближенных – Асмунда с сыновьями, Вуефастом с двумя сыновьями, Хрольва Стрелка с зятьями, – Эльга уже сидела на троносе. В синем узорном платье, на белом мраморе, она испускала сияние, будто полная луна на шелковом небосклоне.

А Святослав… Единственный сын сегодня составлял ей отличную пару – в белом кафтане с отделкой черного и белого серебристого шелка он был точь-в-точь ясный месяц, а его решительное, суровое лицо темнила тучей тяжкая забота. Увидев его, Эльга невольно выпрямилась, потянулась вперед. Вот она пришла – та скорбная весть… Сердце сильно застучало. Не так уж много родни у нее оставалось на севере: Ута с сыном, двоюродный брат Кетиль с потомством да Сванхейд с внуком Бером, которого Эльга видела лишь раз. Случись что-то с Бером, Тороддом или детьми Кетиля, родичи одели бы «в печаль» только тела, а не души и лица. Но эти лица людей, уже все знающих, говорили ей: пришедшая беда не заканчивается с чьей-то смертью, а только с нее начинается.

Святослав прошел по длинному проходу между двумя рядами резных столбов, подпиравших кровлю, и встал в двух шагах перед Эльгой. Он мог бы подняться на возвышение и поцеловать ее – но не стал. Его голубые глаза из-под густых светлых бровей смотрели с вызовом.

Произнося слова приветствия, Эльга сделала знак Бране – та подала брату рог с медом и поцеловала его. Святослав принял рог и ответил на поцелуй, передал Асмунду. Тот поверх рога бросил на Эльгу хорошо знакомый взгляд. «Прости, ничего не могу поделать!» – говорили ей глаза двоюродного брата, который хоть и воспитал Святослава, уже давно не управлял им.

Оглядев ближиков сына, Эльга заметила, что не только Асмунд с сыновьями, но и Хрольв Стрелок «в печали»! Хрольв, давнейший соратник еще Ингвара, сделался им сватом, когда год назад отправил свою младшую дочь Правену замуж за Улеба. Если Хрольв по кому-то скорбит… Правена? «Мальчик. Ростислав». Ута нянчит внука… Правена не пережила родов? От этой мысли Эльга широко раскрыла глаза и снова подалась вперед. Каждая третья-четвертая женщина падает в смертную бездну, когда раскрывает ее, чтобы впустить в мир нового человека. Это бывает и с теми юными, цветущими женами, что стали ими менее года назад. Вспомнилась Правена – сероглазая русоволосая красавица, не родовитая, но достойная даже княжеского сына.

Эльга взглянула на Мистину, стоявшего в ряду нарочитых мужей киевских ближе всех к возвышению. Мистина кивнул, и она вспомнила: надо что-то сказать.

– Расскажи нам, княже, как прошел ваш поход? – В твердом голосе княгини натянутой струной звенело напряжение. – Удалось ли тебе покарать мятежников, восстановить мир в Северной Руси?

– Мир в Северной Руси восстановлен, – ровным голосом ответил Святослав. – Мне не пришлось ни с кем сражаться. Еще до моего прихода Сванхейд вызвала Сигвата на поединок в Перыни, и он проиграл.

– Сванхейд? Уж не хочешь ли ты сказать, что она сама взялась за меч? – Эльга едва сдержала беспокойный смех. – Сила ее духа всем ведома, но женщина на восьмом десятке…

– Она выбрала бойцом Велебрана из Люботеша, ты его знаешь.

– О! – Велебрана из Люботеша Эльга знала очень хорошо. – Что ж, это достойный человек. На него можно положиться и в бою, и в совете.

Лицо Святослава еще сильнее омрачилось. Уже двенадцать лет у него имелась причина недолюбливать Велебрана, и если вина в том была его собственная, неприязнь от этого только усиливалась.

– Стало быть, Хольмгард остался под нашей рукой и в нем все благополучно? – От этих слов у самой Эльги посветлело на душе.

– Хольмгард под нашей рукой… но у него теперь есть собственный князь.

По гриднице пробежал изумленный возглас множества голосов.

– Собственный князь? – Эльга наклонилась к сыну. – Но кто?

Мелькнулп мысль о Бериславе – кроме него, на севере просто не осталось потомков Олава, имеющих права на его стол. Но имя, прозвучавшее в ответ, княгиня Эльга и вся русь киевская услышали сейчас впервые в жизни.

– Мой сын Владимир.

На это ответила тишина: каждый спрашивал себя, не ослышался ли.

– Чей… сын? – нарушила ее Эльга. – Владимир? Кто это?

Слова «мой сын» в устах Святослава никак не вязались с незнакомым именем.

– Мой сын, – упрямо повторил Святослав. – Мой младший… третий сын. Его мать – Малуша… Мальфрид… ведомая тебе. Ему идет третье лето. Русь и словене в Хольмгарде желали иметь собственного князя. Теперь он у них есть. Я им его дал.

– Малуша… – мертвея от изумления, пробормотала Эльга. По жилам хлынул холод, сердце защемило болью, руки задрожали. – Откуда… как она взялась… как попала… у нее сын?

Отправляя Малушу из Киева на север, Эльга знала, что та понесла дитя. Для того ее и увезли так далеко, чтобы скрыть это от киян. Они с Мистиной привезли Малушу в Выбуты, где жили ее мать и отчим, хотели там выдать замуж… Но почти сразу Малуша ушла в лес спрашивать о своей судьбе Буру-бабу… и не вернулась. Канула в Навь, будто камень в воду. Неведомо было, когда ее отпустят – если отпустят, – и Эльга вернулась в Киев. Почти забыла о Малуше – хотела забыть. А та вынырнула, и это казалось так же невероятно, как если камень, брошенный в воду, сам выпрыгнул бы со дна.