"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1743

Она скользнула вон из шомнуши и пропала с глаз, но Торлейва не покидало чувство ее присутствия. Чувство было и отрадное, и немного стыдное, и тревожное. Заключив этот немногословный уговор, они оба оказались в руках друг у друга. Они не повредили ничьей чести и никому не пожелали зла, однако оба знали: в многообразии сил, управляющих русским кораблем, сегодня завязался еще один небольшой, но крепкий узелок…

Глава 35

Две Тормаровы дочки сидели на краю поляны, под березами, и перебирали ягоды в лукошке: что-то съедали, что-то выбрасывали, выкидывали травинки и жучков. Иногда они поглядывали на Витляну и шептались, но она обращала на них внимания не больше, чем на птичек. Она сидела на высоком берегу Днепра, откуда, казалось, можно было шагнуть прямо в небо. Однако в небо ей не хотелось – рядом с ней на траве лежал Деневер, опираясь на локоть, так что его голова была совсем близко от ее колен. Свой льняной кафтан он снял и положил на траву, чтобы Витляна могла сесть на него, не боясь испачкать крашеное в желтый платье с тонкой красной шелковой отделкой. У него на прямой льняной сорочке тоже имелась полосочка узорного шелка, но Витляна видела в этом только подтверждение богатства и удачливости его рода. Самого Деневера даже одежды греческого цесаря, сплошь из золота и самоцветов, не сделали бы еще красивее. Несмотря на ночную черноту волос, бровей и бородки, его смуглое лицо в ее глазах было светлым, будто луна. Карие глаза, не слишком темные, но без оттенка желтизны, как у Уты, сияли звездами.

В тот раз, впервые приехав в угорский стан, гости из Витичева немного посидели в войлочном доме, чтобы отдохнуть от жаркого солнца. Угры называли это жилище «атья ха́за» – что означало попросту «отеческий дом». Тормар, уже не раз в таких бывавший, расположился вместе с Чонгором на почетном месте за очагом, а Деневер взялся показывать Витляне и Торлейву, как тут все устроено. Основу стен составляла решетка, сплетенная из ивовых прутьев; в больших домах, как этот, они ставились одна на другую, что вдвое увеличивало высоту стен. К верхнему их краю крепилось нечто вроде шалаша из жердей – он составлял кровлю, а сходились эти жерди у деревянного обруча – отверстия для дыма. Все остальное – стены, крышу, пол – делали из войлока. Ни лавок, ни стола, ни печи, привычных русам – очаг посередине, вдоль стен лари, на них свернутые постельники и подушки, которые на ночь расстилают по полу. От этого в жилище казалось удивительно просторно: в славянской избе такой же величины простор съедают печь, стол и полати. Справа на шестах висели угорские кафтаны: белые повседневные и нарядные шелковые, чтобы надевать их, если пожалуют очень важные гости. У входа слева сложены седла и висит сбруя, справа – мешки и короба с припасами, бурдюки из цельной ягнячьей шкурки. Изогнутые угорские мечи, копья и луки с колчанами висели на стенах; особенно бросался в глаза богато отделанный меч Чонгора и колчан, чуть не сплошь усаженный серебряными бляшками. Кошмы на полу, на которых сидели, пестрели цветными узорами в виде причудливых ростков и листьев.

Деневер показывал Витляне, как полагается сидеть на кошмах: как сидят перед важными людьми, а как с друзьями, но она пока не приловчилась так, чтобы было удобно. Чонгор, Варьяш и Тормар, важно разговаривая о своем, косились на них, улыбаясь в седые, полуседые и черные усы: ишь, молодой парень, вокруг девки ужом вьется! Торлейв забавлялся про себя, слушая ту чепуху, которую молол ошалевший от счастья Деневер, но не лез в беседу: пусть Витляна развлечется, авось забудет свои великие замыслы. Вот что девушке нужно делать – слушать, какая она красивая, а не с князьями воевать.

Потом поехали к табунам смотреть лошадей. Мистине предназначалось десять голов, и он доверил Торлейву их выбрать. Угорские лошадки были невелики ростом – у покупателей-славян Деневер и подцепил это слово «лошадька», зато сильны, выносливы к жаре и холоду, крепки здоровьем и могут круглый год сами себя прокормить. Угры показывали коней, которых предлагали, прогоняли их перед гостями на разные лады, давали осмотреть вблизи и проехаться. Агнер за время своих странствий научился хорошо разбираться в лошадях и мог дать совет. Почти все угры как-то могли говорить по-славянски, но Агнер славянского не знал, а они не знали русского; сперва Торлейв им переводил, потом они начали толковать сами, тыча в разные части лошади, и как-то понимали друг друга. Витляне это зрелище казалось очень смешным, и Деневер смеялся заодно, потому что смеется она.

– Ты хочешь езжать на новый лошадька твой завтра? – спросил Деневер, когда подвел Витляну к той лошади, из конюшни Тормара, на которой она приехала. – Если ты хочешь, я быть к тебе и помогать.

Его напевный выговор казался Витляне таким приятным, что оплошностей речи она уже не замечала.

– Меня не отпустят с тобой кататься, – зашептала она. – Мы с Тормаровыми дочками пойдем ягоды собирать, они меня уж звали.

– Рендбен. Я-го-ды со-би-рать, эртем, вирагом[700].

Удивительное дело, но Витляна знала, что он сказал: он понял и ее слова, и то, что за ними стояло.

Назавтра с утра Торлейв попрощался и уехал назад в Киев, уводя выбранных лошадей: задерживаться ему было ни к чему, и тянуло скорее назад, узнать, не прояснилось ли что с Хилоусовым мечом. А Витляна взяла лукошко и с двумя Тормаровыми дочками пошла гулять по березовым опушкам и пригоркам, где зрела последняя в это лето земляника и первая полевая клубника: не слишком румяная, с беловатыми бочка́ми, плотно укутанная в зеленые листочки, но очень душистая. Может, девчонки удивились, когда вдруг увидели неспешно едущего к ним всадника на вороном коне – смуглого, с черными косами, в отделанном шелком белом кафтане, красивого, словно месяц на небе. Но Витляна ничуть не удивилась, услышав вдруг позади себя напевное:

– Йо реггельт, а хайналь урнёе![701]

– Будь жив, ясный месяц! – Обернувшись, Витляна улыбнулась победной улыбкой: знала, что эта добыча сама к ней явится. – Ты хочешь собирать клубнику? Разве деневер, – она помахала руками, словно крылышками, намекая на зверька-ночницу, – ест клубнику?

– Если он не ест, он хорошо имеет искать.

Деневер пустил коня пастись и стал ходить с Витляной, отыскивая ягоды; то и дело он протягивал ей ладонь, полную клубники и земляники, и она подставляла лукошко. Потом они сели в тени. Витляна дышала полной грудью, вдыхая запах разогретых солнцем трав; казалось, никогда еще ей не дышалось так полно и свободно, а звонкий птичий пересвист ласкал душу. Даже молча – иногда и ему случалось замолкнуть, – Деневер самим своим присутствием делал мир другим, красивым и полным невыразимого смысла.

– Ты знаешь, что поет сей птица? – Деневер показал в листву, где щелкали и свистели скворцы. – Он говорит: весной ветер поднимает вода, всяк птица идет себе друга. Цветок мой, кого выбрать мне? Я выбираю тебя, а ты меня! Вирагом, вирагом! – запел он по-мадьярски.

Витляна засмеялась; потом взял ее руку и прижал к своему лицу:

– Какой приятный дух. Пахнет клубника.

От Витляны пахло клубникой, от его кафтана, на котором она сидела, пахло овчинами, лошадьми, дымом костров и немного им самим. Ей хотелось бесконечно вдыхать этот запах, самый сладкий на свете, и никогда не отнимать своей руки.

Так оно и тянулось день за днем. Иногда Деневеру приходилось искать ее с девчонками среди полян и березняков, иногда они, выйдя из городца, обнаруживали на каком-то из любимых мест сперва пасущегося вороного, а потом и самого всадника. Они проводили вместе почти весь день, а вечер и ночь казались Витляне пустыми, как промежуток между вдохами. Она ела и ложилась спать только для того, чтобы утром проснуться и снова идти в луга. Само собой, Тормаровы дочки исправно доносили родителям, кто проводит с ними время, но Тормар не вмешивался. Он помнил намеки, что Витляну прислали сюда, дабы отвадить от нежеланного жениха в Киеве, и тут для этого само собой сыскалось наилучшее средство.