"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1636

– Я беру это дитя и признаю его своим сыном, – произнес он.

На площадке теснилось столько людей, сколько могло поместиться, стояли даже на тропе по склону. Остальные внимали сниз у – целое море голов. Но никто, казалось, не дышал, лишь ветер шумел над вершиной. Сам Волхов тысячами очей золотых бликов наблюдал за обрядом принятия будущего князя в его знатный и славный род.

– Да будет он достойным внуком дедов моих и наследником того, чем владею я на этой земле, – продолжал Святослав. – И даю я имя ему – Владимир, ибо кровь многих родов княжьих соединилась в нем.

Ведогость зачерпнул ковшом с головой ящера воды из котла и вылил на макушку ребенка. Тот закричал, недовольный холодным купанием, но крик его был встречен смехом толпы и радостным гулом.

– Через десять лет я вручу ему меч, как мне мой отец вручил, – продолжал Святослав, передав дитя Ведогостю. – И пусть расширяет он пределы державы своей, сколько хватит его удачи. Так деды наши творили, пусть и он так творит. В двенадцать лет станет он полноправным князем и владыкой твоим, земля словенская. Пусть отсылает мне две трети дани, что здесь соберет, а я ему всегда буду добрым отцом. На том клянусь мечом своим!

Святослав еще раз поцеловал клинок и поклонился на все четыре стороны: Волхову и небу, земле и людям.

Все потянулись в обчины – отмечать великий праздник. Пока народ не освободил тропу, сойти с вершины было нельзя, и образовалась заминка. Мальфрид взяла у Ведогостя чадо, чтобы его успокоить: маленькому Владимиру не нравилось в мокрой рубашке, и следовало его переодеть.

– Ну что? – Пока она и нянька возились с ребенком, к ней протиснулся Святослав. – Хорошее имя я дал? Нравится тебе?

– И как придумал только! – Мальфрид усмехнулась.

– Как ты хотела. Чтобы твоих родичей напоминало и чтобы власть над миром сулило.

– Я помню, вроде у болгар был когда-то князь Владимир.

– Точно, был, – подтвердил Лют. – Мне брат рассказывал, а ему царевич их Боян, они с ним знались, когда наши греков воевали. Что был в земле Болгарской такой князь, давным-давно, князя Бориса сын. А Борис Бояну был дед, только он его никогда не видел. Борис от греков Христову веру принял, а Владимир против него возмутился и к старым богам вернулся.

– Я не знал. – Святослав удивленно посмотрел на него. – Ну, стало быть, сами боги мне мысль подали. Нам, глядишь, еще для богов защитник понадобится – с матерью и ее греками, в рот им копыто…

Мальфрид тайком вздохнула: пять лет назад и она была крещена вместе со всей Эльгиной челядью. Слушала поучения отца Ригора, раздавала хлеб нищим… В их толпе она и повстречала своего изувеченного отца, не ведая, кто этот одноглазый бродяга со страшным шрамом через все лицо.

Подумав о тех днях, Мальфрид крепче прижала к себе сына. В этот миг он стал ей еще дороже. В его имени теперь хранится память о ее отце и даже о таких далеких предках, о каких она не знала. Если бы Володислав деревский видел ее сейчас, то признал бы – его непримиримая борьба не прошла даром. Не принеся прямых плодов, она побудила ее, его дочь, бороться за честь рода, не сгибаясь ни под какими бурями.

Тропа освободилась, и Мальфрид двинулась вперед.

– Ну так вот. – Святослав чуть придержал ее. – Сделано дело. Имя я ему дал. Придет время через десять лет – и меч дам. А уж как он этими дарами распорядится – его будет забота.

Князь киевский не знал: у него самого нет этих десяти лет. Всего семь лет у него остается на то, чтобы добиться вечной славы для себя и обессмертить память своего рода. И уж тем более он не мог знать, что род его будет продолжен только через этого ребенка, чьего рождения он не желал и кому дал имя лишь как выкуп мира со своей отчиной и дединой.

Веселье продолжалось дотемна. Купалии в этот раз настали всего через два-три дня после гибели Улеба, когда все были испуганы и подавлены, поэтому настоящего гулянья не получилось. Святослав тогда приезжал в святилище, сам принес бычка в жертву, его гриди потаращились с причала, как юная Горяница прыгает с лодки, увитой зеленью, и плывет назад к берегу. Все обряды были справлены, но даже молодежь быстро разошлась с луговины: матери растащили девок по домам, подальше от пришлых удальцов.

Теперь было другое дело. Святослав примирился с родичами, принес искупительные жертвы в Перынь за то, что при нем убили его брата Улеба, хотя дело так и не прояснилось и его вину не доказали. Но то, что им вручен юный законный князь, словене поняли как выкуп возможной вины Святослава, и теперь смотрели в будущее куда бодрее прежнего.

Правда, не все были готовы к примирению.

– Ты не тревожься, я не забуду, – вполголоса уверял Бера Лют, когда они вышли с чашами в руках подышать на берег реки. Лют хорошо понимал, что означает каменное спокойствие родича и его тонкие язвительные речи. – Я с гридьбы глаз не спущу. Икмоша, этот хрен лохматый, непременно всплывет. Куда он с упырями своими от князя денется? Он родился в гридьбе, нигде больше жить не умеет. У него мать – та еще сорока, что она проведает, то назавтра весь Киев будет знать. А как появится, мы не пропустим.

– Да у вас там в Киеве людей тыща, – сомневался Бер. – Укроется где…

– Не всю же жизнь ему прятаться. А мой брат – в Киеве тысяцкий, он все норы знает. Мистиша сквозь землю на сажень видит! – с пьяноватой, но уверенной гордостью уверял Лют. – Не уйдут от нас те упыри…

В это время в обчине шел не менее важный разговор.

– Князь у нас есть, это дело доброе, – говорил Сдеслав. – Да только больно уж он мал.

– Князь мал, а дела ему много: дань собирать, отсылать, суды судить, ряды рядить… – подхватил Призор.

– Войско, коли случится, собирать и вести, – подсказал Асмунд.

– И войско тоже, да! Не по силам дитяте. Надобен ему кормилец… опекун.

– Я готов из своих людей вам самого лучшего предоставить. – Святослав улыбнулся. – Хоть собственного. Асмунд, пойдешь внуку в кормильцы? Меня-то уж ты выкормил, выучил, а ему в самый раз!

Асмунд хмыкнул, не зная, не шутит ли подросший воспитанник.

– Воевода-то он хоть куда, да мы так рассудили меж собой, – возразил Призор, – что кормилец нужен ему из нашего рода, словенского. А коли мать молода, то пусть будет и мужем ей. Ведь не станет она девкой жить всю жизнь, в таких-то годах. – Он посмотрел на Мальфрид, с чадом на коленях сидевшую во главе женского стола, между Сванхейд и Вояной. – Захочет замуж. А муж ее с кормильцем сыновним станет вздорить, кому, значит, за него дела решать. Опять недоброе выйдет.

– Значит, хотите мужа ей дать? – Святослав тоже бросил на Мальфрид испытывающий взгляд.

Строго говоря, сейчас он куда охотнее взял бы ее в жены, чем даже три года назад. Она не просто расцвела за эти годы – в ней появились уверенность и сила, а силу он всегда ценил.

– Что, госпожа князева мать! – окликнул Святослав Мальфрид. – Тут люди толкуют, муж тебе надобен. Может, возьмешь меня?

По обчине прокатился хохот. Но тут же смолк, сменившись недоуменным молчанием. А вдруг князь не шутит?

– У тебя, княже, есть в Киеве жена, – насмешливо напомнила Мальфрид. – Или позабыл?

Два с половиной года назад эта мысль язвила ее, как острый нож, а теперь она вспоминала Прияну как женщину, до которой ей нет ни малейшего дела.

– То в Киеве. А здесь… не Киев. Можем с тобой ряд положить: будешь ты моей женой, я стану всякую зиму к тебе приходить… только с уговором – в Киев не ездить и здесь править, – продолжал Святослав, усмехаясь, готовый придать этому предложению вид шутки или правды, смотря что Мальфрид ответит.

Она дернула углом рта, и глаза ее сузились, отчего взгляд приобрел остроту боевой стрелы.

– Будто я дева ледяная, кому на полудень нельзя, чтобы не растаяла? Нет уж. Я так рассудила: двое у меня сыновей, один от Перуна и Велеса, другой от Волха. Один будет князь, другой жрец. Довольно с меня. Не пойду больше замуж, при сыновьях стану жить, их растить. Родич мой Берислав меня без помощи, дитя без наставления не оставит. Если ж вы, словене, кормильца чадам моим промеж себя изберете, я того и приму. Лишь бы был муж роду хорошего, нрава доброго, ума острого.