"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1595

– По ногате за пять куниц? – Вестим удивленно взглянул на него. – Ты шутишь?

– С чего мне шутить с тобой? – обиделся мужик. – Тут не супредки, а я не баяльник.

– Тебе решать, почем свой товар отдавать. – Вестим улыбнулся. – Только в Царьграде одна куница ногату стоит. А Сигват, после брата своего, имеет право своих людей торговых в Царьград посылать, и там цесарь греческим им, наравне с княжьими людьми, и пристанище дает, и прокорм, и снасти на обратный путь. Вот и сочти: с каждых пяти куниц он одну ногату вам отдает, а четыре себе в ларь кладет.

Лужане зашумели все разом:

– Не может такого быть!

– Да он и у нас по такой же цене брал!

– А говорил, что в Царьград ездить дорого!

– Это сколько же в год выходит?

– А за десять лет сколько выйдет?

– Не может такого быть, я говорю, он нам друг истинный!

Сванхейд молча усмехалась. Она раньше не знала, почем Сигват торгует со своими данниками, но не удивилась открытию. Имея мало земли и большие притязания, он старался выжать как можно больше. Но не смел увеличивать дань, опасаясь возмущения, и пошел на хитрость, благо торговать с далеким царством Греческим лужане могли только через него.

– Здесь на Волхове все царьградские цены знают! – громко ответил всем Вестим. – Мне не верите, завтра у здешних людей спросите. Известное дело, прибавляют на перевоз – это ж на другой конец света везти надо, – но все же не сам-пять. А почему русские люди торговые в Царьграде на царский счет живут? Потому что отцы наши по избам не сидели, а за оружие брались, на рать смело шли и греков били. Ответа сейчас не жду от вас, ответ мне нужен весной, когда буду здесь собирать дружину и в Киев поведу. Насчет куниц, кстати, поговорим еще…

На этом Вестим простился и ушел, втайне очень довольный. Мужик, заступавшийся за Сигвата, невольно разоблачил его плутни, и Вестим не сомневался: уже сегодня у Сигвата заметно поубавится сторонников среди лужан.

– Да я всегда говорил: подлец он и сволочь! – кричали у него за спиной лужане, перебивая друг друга.

– Морда варяжская!

– Где он есть-то? Пусть придет, сам ответит!

Сванхейд подняла руку; Бер крикнул, призывая к тишине.

– Ну что же, добрые люди, – проговорила Сванхейд, – я, признаться, не собиралась звать моего племянника Сигвата на завтрашний пир. Я не хотела даже впускать его, если явится без зова. Но если уж вы так желаете его повидать… если он придет, я прикажу провести его к вам.

Уже к вечеру в доме прибавилось гостей: явились приглашенные с южного и западного берегов Ильменя. Приехали бояре из Будгоща, из Люботеша. Это были старинные роды, в своих волостях значившие не меньше, чем князья. Таких именитых гостей Беру и Мальфрид полагалось встречать еще на причале, чтобы проводить к Сванхейд в гридницу. К Видяте и его жене Вояне Мальфрид подошла со стесненным сердцем, не зная куда девать глаза. Хорошо, что ее смятение незнакомые люди легко объяснят девичьей скромностью. Боярыня Вояна была приятная женщина, еще красивая, с широко расставленными голубыми глазами. Но лицо ее, хоть и не такое морщинистое, вызывало в памяти Мальфрид лицо Буры-бабы – ее родной матери. Боярин Видята – рослый, остроносый, с продолговатым лицом и сединой на впалых щеках в рыжеватой бороде – был очень похож на своего сына, которого не видел уже более двадцати пяти лет. Подойдя к Вояне и дав ей себя обнять – через Эльгу киевскую они состояли в родстве, – Мальфрид дрожала и не находила слов. Проезжая прошлой зимой с Бером через Будгощ, они не рассказывали о пережитом ею, сообщили только, что Сванхейд пожелала повидать правнучку. Видята и Вояна не знают, что три четверти года Мальфрид была женой их лесного сына. Да и он, Князь-Медведь, давно не сын им.

И после, когда Видята и Вояна уже сидели перед Сванхейд и рассказывали о житье-бытье, Мальфрид не могла успокоиться. Мысли ее метались от Князя-Медведя к Колоску. Вояна перед свадьбой побывала в том медвежьем логове, потом родила сына, и он считался сыном Князя-Медведя. В трехлетнем возрасте его забрали в лес, и для родителей он умер. Глядя на довольное лицо Вояны, никто не подумал бы, что когда-то она горько оплакивала своего первенца. Вспоминает ли она его, гадает ли, как ему живется в Нави? Или она давно смирилась и забыла, как о том, что не под силу изменить?

Одно Мальфрид знала совершенно точно: своего Колоска она не отдаст, приди за ним хоть все медведи, от начала света белого жившие в той памятной избушке.

Взволновали ее и следующие гости, но по другой причине. Выйдя встречать приехавших из другого старого городца, Люботеша, она вдруг увидела среди них знакомое лицо. Мужчина лет тридцати, немного выше среднего роста, плечистый, крепкий, с простым, однако умным лицом и глубокими синими глазами. Вздрогнула от неожиданности и задумалась.

– Это кто? – шепнула она Беру. – Вон тот, чернобровый, с корлягом, в синей шапке?

– Не знаю. Первый раз вижу. Вон те двое – Селинег и Бранеслав, их старейшина, а этого не знаю. Да он по виду из ваших скорее, киевских. Вон пояс в серебре, у нас таких не носят. И корляг у него… йотуна мать! – с завистью протянул Бер.

– Боги! Вспомнила!

Едва Бер упомянул Киев, как Мальфрид вспомнила: в Киеве она и видела этого человека.

– Вот сын мой, Велебран! – радостно говорил им старый Бранеслав люботешский. – Старший мой сын! Десять лет его не видели! С обозом киевским приехал!

Проведенный к Сванхейд, Бранеслав начал заново рассказывать, как обрадовался внезапному приезду в родовое гнездо старшего сына.

– Я уж думал, как на дрова присяду[570], только тогда он и воротится, а он вон какой молодец – того не стал дожидаться!

Лет пятнадцать назад, после войны Ингвара киевского со смолянами, Велебран, как наследник тогда еще люботешского князя, был увезен в Киев в тальбу, да так там и остался. Женился, жил сначала у дреговичей, а три-четыре года назад стал посадником в городе Любече. Мальфрид несколько раз видела его на княжеских пирах, но не ожидала встретить здесь.

– Ты что же, насовсем вернулся? – расспрашивала Сванхейд. – Жену привез? Детей?

– Один я, – просто отвечал Велебран. – Отпустил меня князь родичей повидать, а заодно и службу справить.

– Насчет войска? – догадалась Сванхейд.

– Истовое слово молвишь, госпожа.

Между мужчинами – среди них были и лужане – завязался разговор о походах, прошлых и будущих. Сидя возле Сванхейд, Мальфрид вслушивалась, глубоко дыша и опасаясь, как бы ей не стало дурно от волнения. Лучше было бы пойти в девичью полежать, но не хотелось уходить от этих разговоров, когда-то так же ей привычных, как всякой девице – пряжа.

Велебран держался с обычным своим спокойным дружелюбием, со всяким говорил ровно и приветливо, но по темно-синим глазам его было видно: он далеко не так прост, как его повадка. На Мальфрид он поглядывал с любопытством и тоже вроде бы пытался понять, почему ее лицо кажется ему знакомым. В последний раз они виделись без малого два года назад, когда большой обоз княгини Эльги, увозивший Малушу на север, на третий ночлег после отъезда из Киева остановился в Любече. Но путники провели там только одну ночь, и посадник едва ли даже отметил, что среди княгининой челяди находится и младшая ключница. Живя в трех переходах от Киева, он, к счастью, не знал всей неудобной правды. И уж конечно, не заметил, что весной, уже по воде, княгиня вернулась в Киев без Малуши.

– Ты, Бранеславич, ведь знаешь Мальфрид, мою правнучку? – Сванхейд тоже заметила эти взгляды. – Она теперь при мне. Раньше она жила у моей невестки Эльги в Киеве, а зимой ее переправили сюда. Я уже слишком стара и нуждаюсь в подпорке. Хочу оставить ее при себе, пока не найдем ей мужа.

Велебран кивнул и сказал какие-то приличные к случаю вежливые слова. Судя по глазам, это объяснение он нашел самым естественным. У Мальфрид отлегло от сердца. Из-за Колоска ей приходилось опасаться: всякий приезжий с юга, из Киева и земли Полянской, мог выдать ее тайну, которую она хранила от Сванхейд и Бера. И чем дальше, тем больше ее пугала необходимость когда-нибудь признаться. Но, наверное, Велебран все-таки не знает ничего лишнего. А если и знает, то сумеет промолчать.