"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1386

Эльга перевела дух. Олег просил о невозможном – от радости у него помутилось в уме и теперь казалось, будто сплошное счастье лежит стогами со всех сторон, бери вилы да подбирай. Этот союз был бы хорош, если бы Святослав мог позволить Добрыне стать дедовым преемником в Деревской земле. Но тот уже объявил о своем решении: деревский род больше там править не будет никогда. Ни под какие клятвы: хоть меч целуй, хоть землю ешь. В этом Эльга была согласна с сыном.

– Будь наш удалец лет на десять постарше, – начала она, – мог бы счастья попытать.

– Но я же говорю тебе…

– Погоди, я не об этом. Эта невеста не простая. За нее, объявись сейчас жених, на поединок идти придется. Клянусь землей-матерью: не обойтись без этого. А биться за нее Добрыня молод еще.

Олег пристально взглянул ей в лицо: она не шутила.

А Эльга отвела глаза, боясь, что он прочтет в ее глазах невольно мелькнувшую жестокую мысль. Согласись она сейчас на такое обручение… Мистина очень ясно намекал ей, что его брат спит и видит Етонову княгиню – еще с зимы. Эльга не могла себе позволить сводить их, чтобы поглядеть, насколько Лют нравится Величане, но по тому, какими глазами та смотрела на Мистину и как охотно обнимала его дочерей, все было ясно.

Лют упрям, отважен и решителен. Он не примирится, вздумай она отдать эту волынскую деву другому. Особенно пленнику, отроку безусому! Спорить с княгиней Лют не станет, а вот сопернику не спустит. Свободному не к лицу звать на поле пленника; но мудрено ли затеять случайную ссору? И «случайно» свернуть противнику шею в драке. Уж чего-чего, а это Свенельдичи умеют. А убийство чужого раба – беда невелика, заплати потом выкуп хозяйке ради ущерба, и делу конец.

Но Эльга не хотела зла Добрыне. Тот был парнем простым, прямым и честным. Он гораздо больше думал о том, что ему оставили, чем о том, чего его лишили. Он понимал, как добра была Эльга к его матери и обоим детям, что не продала, не приказала убить их в том же рву, где, как думали, погребено тело их отца, Володислава. Он был благодарен ей за сохраненную жизнь, за безбедное существование. Погубить парня ради того, чему все равно не бывать?

Одно ей было ясно: с Величаной надо что-то решать.

И не только с ней.

Магистр Роман уже дважды присылал к княгине с просьбой о приеме. Время идет, и если посольство не отправится восвояси в ближайшее время, то окажется вынуждено проводить зиму в Болгарском царстве – зимние бури перекроют путь по морю до Царьграда. Эльга знала, что он прав: она сама зимовала в предместье Святого Мамы из-за того, что все лето прождала встречи с Константином и их переговоры только начались в те дни, когда уже пора было отправляться домой. Но, как и ей в ту осень, грекам не с чем было ехать назад. Дать позволение греческим торговым гостям самим ездить на русские торги Эльга не могла: это лишило бы княжескую семью немалой части доходов. Она стала духовной дочерью Константина, но отказывалась признать, что теперь сама Русь – дочь Романии, а значит, не имеет права мириться и ссориться с соседями без позволения цесарей. Особенно это касалось хазар: цесари желали видеть в русах свое послушное орудие, которым можно грозить каганату, но такое, что не станет своевольничать и не обратится в союзе с хазарами против христиан, как это было при достопамятном Хельги Красном.

А самое главное: магистр Роман так и не добился от княгини согласия отпустить три тысячи воинов, так нужных царским военачальникам на Крите и островах Средиземного моря.

Когда Эльга наконец приняла греков, Роман уже не улыбался: при всем своем самообладании он начинал терять терпение от каменного упрямства бессовестных варваров.

– Ради памяти твоего мужа, архонта Ингера, ты должна выполнить хотя бы то, что еще он обещал Роману василевсу пятнадцать лет назад! – внушал он Эльге.

– Моему мужу Роман Старший преподнес такие дары, что у дружины три дня ушло на подсчет сокровищ! Понятно, что он был полон дружбы к ромеям. Но теперь Русью правит мой сын, а василевсы Константин и Роман не очень-то старались приобрести его дружбу, когда я была в Царьграде, – напомнила она. – Тебе известно, какие дары получили люди моего сына? По пять милиарисиев – меньше, чем мои служанки! Сам можешь догадаться, что сказал мой сын, когда узнал об этом: если василевсы больше ценят рабынь, то пусть рабыни и воюют за них с сарацинами!

– Но цесари были раздосадованы вашим немыслимым требованием насчет брака Сфендослава и багрянородной царевны…

– Куда умнее было бы утешить его хорошими дарами, а не злить еще сильнее. У нас говорят, что посеешь, то и пожнешь. Вы же не сеете ничего, кроме вашей надменности. Чего мы, русы, получили от Константина и Романа? Золотую чашу и кучку милиарисиев – и то я отдала ее в Великую Церковь, дабы сам Бог видел, как щедр цесарь к своей духовной дочери!

– Константин август дал тебе величайшее благо в мире – спасение души! Законное место в семье христианских правителей. А сколько ты получила шелковых одежд! Ты не скажешь, что Константин и Елена были скупы на дары! – Магистр кивнул на затканное алыми птицами голубое платье Эльги.

– Мне мало спасения одной моей души. Я просила прислать мне епископа – но вы его не привезли. Теперь я прошу архиепископа, ибо в подчинении у него будет несколько стольных городов. Но пока он не прибыл, пока не создана церковь в Киеве и Плеснеске, я опасаюсь войны и не могу дать Константину столько воинов, сколько он просит.

– Такова-то твоя дочерняя почтительность к твоему духовному отцу! – Роман уже не мог сдержать досады, и его карие глаза сверкали гневом. – Он поднял вас, варваров, до себя, сделал равными христианским государям, угощал за своим собственным столом… Даже этот престол, на котором ты сидишь, из дворца Михаила Третьего, свидетельствует перед Богом о его щедрости!

– Ну а если он сделал нас равными, – Эльга оперлась на подлокотники и слегка наклонилась к послу, – то пусть Константин и сын его Роман приезжают сами ко мне и постоят у меня при Почайне те же три месяца, что я стояла у Святого Мамы! И если Константин и Роман так упорно не желают дать мне хоть что-нибудь для устроения церкви на Руси, я найду себе епископа в ином месте. Прощай, магистр. Припасы и снаряжение на дорогу вам выдадут, и не медли: грядут зимние бури!

Эльга сама была немало раздосадована. Греки обвиняли ее в упрямстве, в то время как сами с не меньшим упрямством отказывались дать руси хоть что-нибудь, кроме благих пожеланий спасения души. Что-то сверх того, что было завоевано мечами Олега Вещего, Ингвара и Мистины в то время, пока о духовном родстве еще не было речи.

О поисках епископа в другом месте Эльга упомянула не просто так. Уже дважды в Киев приезжали торговые гости и послы от их союзника – Рагнвальда, нового князя западных кривичей. В то самое лето, когда Святослав привез жену Прияну, Рагнвальд захватил Полоцк и теперь правил там, взяв в жены дочь последнего кривского князя. Святослав тогда поклялся, что больше ни один заморский вождь не проникнет в земли близ его владений, но с Рагнвальдом пришлось примириться.

Минувшей зимой в Киеве был от него важный человек – готландец по имени Бергрен. Он был уже далеко не молод – пожалуй, ему заканчивался шестой десяток, но он был еще весьма крепок, с широкой грудью и сильными плечами. На пиру зашла речь о стрельбе, и он, когда все вышли на стрельбище за княжьим двором, показал искусство, завидное и для молодых. Держался он с достоинством, но дружелюбно, и очень понравился Эльге. Бергрен много лет вел обширную торговлю, на Руси покупал меха и имел связи, благодаря которым не раз привозил те самые «корляги». С Рагнвальдом он водил знакомство еще в Хейтабе, до того как тот перебрался в Полоцк, и за какие-то услуги даже пользовался правом торговать без пошлин.

Но куда больше, чем искусство стрельбы, Эльгу увлек разговор о построении церквей.

– Уж лет десять как Отто кейсар устроил пять новых епархий, – рассказывал Бергрен. – Две из них расположены на землях вендов, подвластных Отто, в Хафельберге и Бранденбурге, и три епископа поставлены во владениях конунга данов: Лиафдага в Рибе, Хареда в Хейтабу, а Регинбронда в Орхус. Но, говорят, эти мужи были не очень-то достославны, кроме разве Лиафдага, который был знаменит чудесами и проповедовал в земле свеев и на Северном Пути. Их всех поставил Адальдаг, архиепископ Гамбурга и Бремена, и папа Агапит Второй даровал ему право рукополагать новых епископов.