"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1313

Етон только начал делить борова – скоро устал и передал нож Семираду, а сам стал исполнять более легкую хозяйскую обязанность: посыпал куски солью из золоченой чаши, отделяя пищу живых от пищи мертвых. Первые корытца с мясом понесли к столам: дружину Етона оделял Стеги, гостей – княгиня. Впереди холопов она приблизилась к середине стола, чтобы раздать мясо и хлеб, сначала самым знатным. И не успев опомниться, Лют увидел ее лицо прямо перед собой. Удивился почему-то, что смотрит на нее сверху вниз – она была чуть ниже среднего женского роста.

– Прошу к хлебу-соли, – услышал он голос, который до того слышал лишь один раз. – Примите любовь и милость нашу.

Вот она подает ему куски ковриги, разломленной Етоном; Лют невольно хочет коснуться ее руки, но вовремя себя одергивает – ума лишился! Принимает хлеб, учтиво кланяется, приложив дар к груди, отвечает: «Где страва, там боги!» – и сам удивляется своим словам. Лют говорил то, что следовало сказать, но эти положенные обычаем слова были так далеки от его истинных мыслей, что казалось, он вдруг неожиданно для себя заговорил на неведомом языке.

А княгиня уже отошла и теперь кланялась Чольту, угорскому гостю, с той же улыбкой произнося те же слова…

– Пью на вас, дружина и гости мои! – Етон первым поднимал здоровую братину меда и прикладывался к ней, а потом пускал по кругу.

Руки его дрожали под тяжестью, и двое отроков стояли по бокам, готовые подхватить, если что, но все делали вид, будто их не замечают. Велика же была сила и удача Етона, если он даже сейчас, когда уж лет тридцать как не может сам водить дружину в бой, все же сохраняет ее уважение!

– Пьем на тебя полной чарой, доброго здоровья желаю, что себе мыслю, то же да дадут боги и тебе! – отвечали знатные гости, когда братина доходила до них.

Те, кого княгиня уже миновала, начинали есть: разбирали с блюд сало, репу в меду, капусту, рыбу. Всего было горами – в кадушках, широких блюдах, корытцах. На досках лежали жаренные на вертеле глухари, тетерева, рябчики, зайцы, даже косули: на днях Стеги ради этого пира водил отроков на лов. Были даже жареные бобры – зимой их берут ловушками возле полыньи. Гости клали куски на ломти хлеба, резали поясными ножами. Потом челядь принесла горячие похлебки – гороховую, рыбную, мясную. Ее ставили в больших глубоких мисках на стол, каждый тянулся туда со своей ложкой. Стоял шум, среди него Етон, получив пустую братину назад, вновь приказывал наполнить ее, вновь поднимал – на богов, на дедов, на павших – и посылал опять вкруг столов. Поднял он братину и на потомков – и гости удивились, с какой силой взревели радостно Етоновы бояре и отроки. Лют снова взглянул на княгиню – она выпрямилась и будто застыла, но щеки ее вспыхнули. В прежние годы, помнится, у Етона на потомков не пили…

Служанки усердно пекли блины и лепешки на больших сковородах у очага, разносили горячими, ставили на столы возле мисок со сметаной, сотовым медом, тертыми ягодами, смесью меда и коровьего масла. Лют брал то одно, то другое – все было вкусно, но самое дорогое угощение он спрятал за пазуху – горбушку от той ковриги, что своими руками подала ему Величана. Жалко было доедать, хотелось сберечь, будто залог чего-то… чего и быть не могло.

У двери раздался громкий стук. Лют обернулся и вздрогнул – там маячила жуткая харя, берестяная личина с нарисованным углем зубами.

– Наряжонки страшные! – загомонили отроки с шутливым испугом и радостью.

Баба в личине, одетая в шкуры поверх кожуха, держала здоровенный пест и колотила им в дверной косяк.

– Пойдем, княгиня, напряденное смотреть! – крикнула она через гридницу. – Будем по улице гулять, мухоблудов толкачом побивать!

Княгиня встала, будто ждала этого, и сошла с престола.

– Толкачом по плечам! – запели другие наряжонки возле страшной старухи. – А поленом по коленям!

Что-то такое Лют слышал и раньше, но теперь стало очень любопытно – куда это княгиня собралась? А она вышла сквозь раздавшуюся толпу, за ней утащилась старуха с толкачом и все ее спутницы. И хотя в гриднице ничего не изменилось – так же пылали факелы и светильники, высились горы разной еды на столах, плыла по рукам братина, – показалось, что пир закончился и огонь погас.

Никто в Плеснеске не спал. Пока князь пировал с дружиной и гостями, волыняне исполняли свои старинные обряды. Еще засветло старейшины отправились в лес и привезли особо выбранное большое полено – бадняк. Положили его на очаг в обчине близ святилища, Чудислав полил его маслом, посыпал солью и мукой. Как стемнело, погасили все огни в городе – все стихло, будто умерло, жил только княжий двор на самой вершине плеснецкой горы. Самые старые старики во главе с Чудиславом выбили новый огонь, подожгли бадняк, а от него уже зажгли светильники на все столы в обчине – от каждого дома в городе тут сидел старейшина. И там ходила по кругу медовая братина – за богов, чуров и внуков.

Женки в то время чествовали своих богинь. Бегляна, бойкая и говорливая старуха, всю жизнь проведшая в баяльницах[475], «ходила Коледой». С толкачом в руке, сопровождаемая стаей прочих баб в личинах, она ходила от двора к двору, где заранее собрались плеснецкие девки, и везде спрашивала:

– А ну показывайте, много ли напряли за зиму! Кто не ленился – тому жениха пошлю, а кто ленится – в ступе истолку!

Прыскающие от боязливого смеха девки выкладывали перед ней напряденные пасмы льна – сколько вечеров сидела за пряжей, столько и вышло пасм. Все знали, что это не Мокошь, а баба Бегляна – но этой ночью, когда открываются ворота Нави, это была Мокошь, а в ней – все бабки рода, сколько их было от самой первой. И от этого было так жутко и так радостно, что, казалось, сердце сейчас поднимется, выскочит через горло и умчится к звездам!

Прошлой зимой и Величана предъявляла луческой Мокоши-Коляде свои пасмы. Теперь же ей пришла пора примериваться к толкачу: едва она родит, станет из молодухи бабой, как сделается старшей женой в городе, и в следующую зиму уже ей достанется быть Мокошью. Сейчас же она пока держалась за спиной Бегляны. На первый взгляд молодая княгиня ничем от других не отличалась: крытый шелком бобровый кожух она оставила дома, взамен надела другой – из медвежины мехом наружу, а лицо ее закрывала такая же, как у всех, берестяная личина. Величана перестала чувствовать себя княгиней плеснецкой, Етоновой женой, Унемысловой дочерью. Сама душа раскрылась, принимая гостий со звезд. Все бесчисленные матери рода были сейчас в ней и смотрели на заснеженный Плеснеск будто в первый раз – и в то же время с радостью узнавая давно покинутый земной мир. Было чудно – и так легко, будто все те неведомые бабки несут ее на руках. Она не ощущала тяжести медвежины и толкача в руках; из-под личины было плохо видно, и оттого она шла как через Навь, а огни костров и факелов казались звездами, до которых можно достать рукой.

Обойдя город, Мокошь направилась к святилищу. Там уже пылал в обчине бадняк, старейшины выпили три братины на круг и ждали их. Здесь бабы сложили толкачи в углу и приступили к другому действу. Из угла вынули огромный ячменный сноп – Волосову бороду, что стоял там с последнего дня жатвы, украшенный засохшими венками из синовницы[476] и покрытый белым полотном. В этом снопе жил всю зиму сам Волос, сберегая свою силу для нового посева. Освободив от покрова и заменив старые венки новыми – из зеленых еловых и сосновых ветвей, – его водрузили на доску. Две самые здоровые, сильные бабы взялись за доску, подняли и понесли из обчины. Впереди шла Величана с венком из колосьев, позади сперва все жены, потом мужи. Шествие тронулось вокруг города, посылая к зимним звездам громкий напев: