"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1219

– Их царственности приглашают твою светлость сесть, – тот поклонился, указывая на кресло с краю того же стола, где расположилась августейшая семья.

Похоже, царям не хотелось, чтобы она и сейчас стояла столбом, мешая им угощаться! Несколько удивленная, Эльга еще раз кивнула и села.

Снова стали подавать на стол. Замелькали перед глазами золотые блюда, но уже другие: не с самоцветами, а с узорами яркой многокрасочной эмали. На блюдах лежали всевозможные изделия из меда, муки, масла, орехов и фруктов, но сочеталось все это каким угодно образом. Из разноцветных фруктов были выложены целые гирлянды, выстроены башни, сооружены лебеди. Прохладные ломтики розоватой дыни, красные яблоки, золотистые груши, виноград всех оттенков – зеленый, желтый, красный, синий, черный – красиво обложенный листвой. Синевато-багряные сики, золотистые финики – порезанные на кусочки, политые разогретым медом и посыпанные жареными орехами. Сладкие пирожки с размоченными в меду орехами или вареными фруктами. Разные животные, под корочкой застывшего меда, с глазами из ягод – непонятно, из теста они сделаны или тоже из фруктов.

И опять прислужники подносили Эльге одно блюдо за другим, выкладывали вильцами горки ягод в сливках, украшенные свежими листиками мяты. Наливали в золотой кубок кисловатой прохладной мурсы. Разбегались глаза от такого великолепия, тянуло попробовать все, каждое следующее манило сильнее предыдущего. Но Эльга только накалывала на зубья вильцев по ягодке или цепляла сладкий орешек: после главного стола есть больше не осталось сил. Даже Прибыслава, уже оправившись, лишь потягивала мурсу с гранатовым соком и улыбалась, дабы греки не подумали, будто ей не нравится их гостеприимство.

Августейшие же сотрапезники Эльги взирали на всю эту роскошь вполне равнодушно. Дети, как водится, хватали что могли и тянули в рот, потом кидали орехами друг в друга; Феофано съела кусочек дыни, второй двигала вильцами по блюду, а мужчины и вовсе лишь прикладывались к своим кубкам.

Подняв глаза, Эльга заметила, что Константин за ней наблюдает. Видимо, тоже продолжает думать об их разговоре в китоне Елены. Встретив ее взгляд, он сказал что-то. Толмач склонился к ее уху:

– Его царственность говорит: приятно видеть, что твоя светлость так умеренна в еде. Ведь чревоугодие – большой грех, и его надлежит всеми силами избегать, хотя даже многие христиане делаются его жертвой.

– Спасение стало бы легким делом, если бы всех смертных грехов избежать было бы так же просто, – засмеялся Роман. – Но я вижу, архонтисса Росии уже на верном пути.

– Как порадовало бы наши сердца, если бы она отличалась такой же умеренностью и в других своих желаниях, – многозначительно заметил Константин, глядя на нее скорее пристально, чем дружелюбно.

Эльге показалось, что со времени встречи в китоне он разрумянился, а веки его потяжелели.

– Вот как? – Роман оживился и метнул любопытный взгляд на Эльгу. – О чем ты говоришь?

– Не о том, о чем ты подумал.

– А я слышал, что после смерти архонта Ингера она погубила сорок женихов, которые к ней сватались, это правда? Она красивая женщина и сейчас, а это ведь было лет пять назад? Или больше?

– Ты путаешь ее с Пенелопой, – поправил его ученый отец.

– Нет, не путаю! Говорили, что она одних сожгла в бане, других зарыла живыми в землю, третьих убила на могиле мужа! Мне рассказывал один вестиарит в харчевне, он сам из русов. Спроси, как можно сжечь людей в бане? Чему там гореть? Иных в бане топят или могут зарезать, но как там жечь, там же кругом вода!

– Я никого не жгла в бане. – Изумленная Эльга отложила золотые вильца. – Кто наплел вам такую чушь?

– Но могла бы – если бы хотела? Как можно, когда у вас нет «живого огня»?

– Наши бани выстроены не из мрамора, а из дерева, – сдержанно пояснила Эльга. – Их можно поджечь, как всякое деревянное строение. Иные конунги Северных Стран имели обыкновение сжигать своих врагов, собрав их в дом и усадив пировать, а потом закрыв двери снаружи. Но я надеюсь, этим жестоким обычаям не будет больше места на Руси.

– Да поможет Бог! – торжественно провозгласил Константин и перекрестился. – Надеюсь, также в души русов проникнут и прочно утвердятся и другие важнейшие заветы Божии: миролюбия и нестяжательства. Ибо ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи. А мы всегда желали мира со всеми народами, кто дружествен к нам, и готовы подтвердить это нашим расположением и ежегодными дарами, если только принимать их будут с открытым сердцем и сыновней покорностью.

– А еще я слышал, будто ее мужа привязали к двум деревьям и так разорвали! – продолжил Роман, пока Эльга отыскивала ответ его отцу. – Так всегда поступали с разбойниками, еще пока сами ромеи были язычниками. И русы – язычники, они ведь тоже делали так? Переведи, чего молчишь? – окликнул он толмача.

– Едва ли стоит напоминать ей о позорной смерти ее мужа! – Константин сделал сыну предостерегающий знак.

Феофано воззрилась на супруга довольно хмуро и закрыла руками голову ребенка, будто желая помешать ему слышать. Ей не понравилось то, что Роман при всех упомянул свою привычку ходить по харчевням.

– Нет, спроси! – настаивал Роман. – Я хочу знать, это правда? Ты же сам меня учишь, – он повернулся к отцу, – что надо знать все обычаи и состояния других народов, особенно тех, что враждуют с нами или подчинены нам. А русы – с ними непонятно, враждуют они или подчинены. Теперь, раз она крестилась, они должны быть подчинены, правда же? Мы же дали им возможность спасения души, неужели им за это жалко каких-то пару тысяч человек для Крита? Вы с ней говорили об этом?

– Да, нам пришлось упомянуть… – начал Константин.

Но Эльга, до которой не долетал его негромкий голос, наконец опомнилась от изумления.

– Я не знаю, кто поносит моего мужа и позорит его память, приписывая ему разбойничью смерть! – в гневе ответила она, даже не заметив, что перебила августа. – Светлый князь русский Ингвар погиб в бою, как и подобает достойному человеку. Мне очень жаль, что он не успел узнать Христову истину и спасти свою душу, но я буду молиться о нем до конца моих дней, надеясь, что Господь в милосердии своем смягчит его участь. Но едва ли умягчатся сердца всех русов, если они не будут видеть от Романии материнскую заботу и щедрость. Разве не сказал пророк: «Язык грудного младенца прилипает к гортани его от жажды; дети просят хлеба, и никто не дает им»[423]. Русские христиане – ваши дети, василевсы ромеев, не оставьте же детей ваших без хлеба. Только добротой и щедростью можно умягчить сердца людей, не знающих Бога. Но что вы дали мне? Чем, кроме Слова Божия, могу я склонить к любви мой народ?

– Слова Божия не бывает мало! – возразил Константин. Держался он теперь более оживленно, чем раньше, но голос его стал неровным. – Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего живет вечно[424]. И еще скажу тебе: не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим от уст Господа, живет человек[425].

– Мудрость истекает из уст твоих, будто мед, – почтительно ответила Эльга. Она понимала: не ей, кое-что перенявшей на слух из бесед с Ригором и Полиевктом, состязаться с Константином, прославленным своей ученостью даже среди хитрых греков. – Но как донесу я до моих людей слово Божье, не имея ни книг, ни учителей веры, ни священников? Не имея епископа, который устроил бы для русов церковь Христову?

– Но это уже решено, – Константин взмахнул рукой. – Патриарх выбрал достойного мужа, славного благочестием и ученостью, который будет рукоположен и благословлен для устроения церкви в ваших славиниях…[426]

– Я бы с радостью приняла этого ученого мужа и держала возле самого сердца, как отца духовного, – Эльга наклонила голову. – Но прежде я должна найти средства достойно содержать епископа и церковь. Не может быть, чтобы мудрые ромеи, способные заставить золотых животных двигаться и рычать, не могли решить такого простого дела! – Эльга улыбнулась и указала на золотой стол, где золотая посуда сменялась так же легко, как скользят по ветру осенние листья: – Ведь у вас золота не меньше, чем у солнца – света! Сколько в Романии епархий, церквей, монастырей – неужели вам не по силам еще одна?