"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1178

Он подвел Прияну к матери, первый обнял Эльгу.

– Дочь Сверкера? – Эльга все в том же изумлении придвинулась ближе, будто хотела потрогать Прияну и убедиться, что это не морок. – Та самая? Но ведь мы думали… – Она перевела взгляд на Улеба.

– Уж больно хороша девица! – Улеб улыбнулся, пусть и не очень весело. – Не по руке мне. Такой только княгиней русской быть.

– Вижу, свадьбу справили? – заметил Мистина, от разочарования казавшийся очень веселым.

– Справили. Осталось в дом ввести молодую.

Эльга обернулась и нашла взглядом Горяну. Та смотрела, вытаращив глаза, не поняв еще, горевать ей или ликовать. А Эльге пришли на ум те беспокойства, что томили еще утром, и стало ясно: не будет Святослав громить церковь Ригорову. Не до того ему ныне.

От облегчения словно что-то рухнуло внутри – как говорят, камень с сердца упал. Зажмурившись на миг, будто желая прояснить взор, Эльга сунула рог в руки онемевшей Уте и обняла Прияну…

– Сей год – борода! А на новый – друга!

Громкое пение сотни женских голосов растекалось над Святой горой и достигало даже Подола. Площадка святилища полыхала красным и сияла белым: сюда собрались боярыни и Киева, и всех десяти полянских городков, и большухи всех ближних сел. До того дошло, что пришлось пропускать в святилище только по одной женщине от каждого рода или села – иначе не хватило бы места.

Как водится, вся земля Полянская уже знала: князь Святослав привез себе жену – дивной красоты девицу, кою отбил в Подземье у самого Кощея. Насчет Кощея иные сомневались, но что молодая княгиня была и ростом высока, и лицом хороша, и на руку ловка, и на речь бойка – это несомненно. Она стояла посреди площадки перед огромным снопом – она сама и связала его из тех колосьев, что принесла каждая баба по горсти, и теперь перед ней красовался бог урожая всех полянских нив. В нарядном уборе молодухи, в красной плахте, вышитой завеске, с огромным венком из колосьев и красных лент поверх белого убруса, высокая, с поднятыми руками она казалась истинной богиней. Лицо ее пылало, в глазах горел огонь, и хотелось поклониться до земли, будто источаемая ею сила сама собой пригибала людей.

Дородные большухи стояли широким кругом, хлопая в ладоши и повторяя за старшей жрицей слова благословения.

– Родись и водись, на тот год не переводись! Уродись на тот год – вот такой! – Княгиня Прияслава наклонялась, потом выпрямляясь, с серпом в каждой руке, и тянулась на цыпочки как могла выше. Все бабы делали то же, но все же смотрели на ее рослую, гибкую фигуру снизу вверх. Солнце играло серебром и золотом на чищеных лезвиях серпов.

Отсюда, с киевской Святой горы, Прияна легко доставала до неба. Как и мечтала когда-то…

Эльга, в ее белом вдовьем уборе, стояла у края площадки. Прошлой осенью эти обряды проводила она: расстилала на земле солому, заматывала в нее священный серп, доставшийся от старых княгинь, чтобы так он хранился до будущего года; потом брала серпы у большух и по очереди метала себе за спину. Чей серп дальше улетит – та дольше проживет. В молодых руках Святославовой избранницы серпы обещали всем весьма долгую жизнь. А если чей и втыкался в землю острым концом, обещая смерть, то баба лишь восклицала весело: «Ой, да никак мне помереть суждено?» – «Ох, подруга, да бессмертных мы не видали пока!» – отвечали ей, и над площадкой гремел общий хохот.

Прав Святослав – лучше не найти. Прав и Улеб – такая только князю по руке. Молодая невестка была красива и ловка, но Эльга видела в ней и еще кое-что. Прияслава происходила из тех потомственных жриц, что одним шагом вступают на незримую тропу, где ходят боги. Это передается по наследству, это отчасти воспитывается, но главное – это получается как дар. Эльга сразу сказала, что уже в этот год уступит обряд молодухе – и так она, вдова, слишком долго делала то, что ей не пристало. Дескать, и погляжу, способна ли.

А на самом деле Эльга хотела убедиться: она свободна от этой службы. И Горяна тоже.

– Я, Сфендослав, сын Ингора, великий и светлый князь русский, послал к вам, кесари Константин и Роман, великих послов: Ждивоя, Сигвида и Моляту…

Ригор читал, остальные слушали. Рядом с Эльгой сидела Горяна, напротив – Святослав. На вид событие было простое, на деле – необычное. Впервые русы писали грамоту к царям греческим, собираясь к ним не торговать. И не воевать. А познакомиться, как водится у добрых людей.

Прямо сейчас, осенью, Эльга снаряжала послов в Царьград: предупредить царей, что на будущее лето собирается приехать к ним для переговоров. Узнав, что мать задумала насчет крещения, Святослав нахмурился, но принял это легче, чем она ожидала. Сейчас, увлеченный молодой женой, гордый и счастливый своей драгоценной добычей, он мог и матери позволить «почудить». Почему бы и нет, если обязанности старшей жрицы земли Русской с нее сняты? Теперь, когда на площадке Святой горы воцарилась его собственная жена, он ощущал, что власть его простирается шире и глубже, чем может дотянуться самый длинный меч. И радовался в глубине души, что никакого спора за влияние между женой и матерью больше не возникнет.

– И я не стану креститься здесь, – развивала Эльга перед ним свой замысел, который успела обсудить с приближенными, – я поеду для этого в Царьград. Такое уже бывало раньше, многие князья разных земель приезжали и принимали крещение в Греческой земле. Их крестными отцами становятся сами цари, и если это будет со мной, я все равно что войду в их семью! И тогда никто уже не сможет встать между ними и нами – ни Станибор, ни Анунд, ни Торд из Таврии. И со временем мы добьемся, что греки признают царем и тебя! Или хотя бы сыновей твоих…

По размышлении Святославу понравилась мысль об этой поездке: он хотел, чтобы мать поговорила с царями и насчет Хазарии. Вовсе не для забавления невесты он рассказывал Прияне о походе на Волгу и Дон, а для большого похода требовалось заручиться если не прямой поддержкой, то хотя бы обетом невмешательства Базилеи Ромайон. Сам он не желал выступать просителем, но мать – хитра и умна, ей и такое по плечу. И теперь он напряженно слушал, как Ригор зачитывает составленную по-гречески грамоту, в которой впервые излагалось желание руси посетить Греческое царство с миром. Никогда еще русские князья не ездили за свои пределы не с войной, а ради дружбы, но и никогда еще русскую дружину в заморском походе не возглавляла женщина.

– …для укрепления и для удостоверения многолетней дружбы, между христианами и русами бывшей, по желанию великого князя нашего и по повелению, с согласия от всех людей русских, под рукой Его сущих, – читал Ригор. – Наша светлость, превыше всего желая в Боге укрепить и удостоверить дружбу, просит принять вас в доме вашем в Константинополе-граде мать нашу, княгиню русскую Эльгу, и великое посольство с нею, желая утвердить такую дружбу, и удостоверить ее по вере и по закону нашему, и наставления в истинной вере Христовой от вас получить…

Закончив, Ригор свернул грамоту и подвинул к Святославу:

– Налагай печать твою, княже.

Эльга откинулась к спинке сиденья и перевела дух. Глядя, как Святослав прикладывает печать, она повторяла мысленно: это все происходит на самом деле. Не пройдет и года, как она поедет за Греческое море. Первой из рода русского войдет не просто в город, который даже сам Вещий созерцал лишь снаружи, а в золотые царские палаты. Будет принята там как почетная гостья и духовная дочь. Кружилась голова, будто неведомая сила стремительно поднимала ее на высокую-превысокую гору, и весь мир земной, с лесами, полями, городами, белыми пятнышками парусов на реках она видела внизу, будто скатерть…

– Кого же ты возьмешь с собой? – спросил Мистина.