"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1083

Чудный это был Перунов день. Все шло как положено: Благожит зарезал бычка, возложил голову, шкуру и требуху в огонь у подножия идолов, его княгиня помазала жертвенной кровью лбы всех хотимиричей – для сбережения и здоровья. Мясо варили и жарили, мужи тем временем уже поднимали рога и чаши во славу богов. Обе обчины были набиты так, что женщинам с кринками и блюдами едва удавалось протиснуться: за столами сидело с десяток самых знатных гостей из Киева, Плеснеска и Луческа, а к тому же съехались старейшины нескольких окрестных волостей, прослышавших, что здесь нынче происходит. Знатные отроки состязаются с Навью за право взять в жены Благожитову дочь!

Первые двое отроков вернулись еще к полудню: Зорник, Родимов сын, и младший из Путиславичей. Зорник явился без шапки; посмеиваясь и отводя глаза, сознался, что не смог одолеть стража на мостике. Однако вид у парня был не столько огорченный, сколько довольный, лишь отчасти пристыженный. По бегающему взгляду и подавленному смеху было ясно: ему было бы что рассказать, кабы не запрет разглашать священные тайны.

Младшего Путиславича Зорник привел под руку – тот был бледен и с трудом держался на ногах. Оказалось, его укусила змея, живущая под Перуновым камнем, и все утро он отлеживался, ожидая, пока ослабнет головная боль и тошнота. Охающие родственницы увели его в Хотимирль, чтобы уложить, сделать примочки и поить отварами, выгоняя яд из тела. Жизни его опасность не грозила, но Путислав помрачнел. Этот укус был дурным знаком. Оставалось надеяться, что старшему его сыну повезет больше.

Когда уже начали подавать обжаренное жертвенное мясо, прибежал отрок из числа стороживших снаружи у ворот.

– Милокрас идет! Невесту ведет!

По скамьям прошла волна движения, многие вскочили. Все загудели, закричали, стали вертеть головами. Возликовали Милокрасовы родичи из Луческа. Те из пирующих, кто был помоложе и сидел поближе к дверям, кинулись наружу – поскорее увидеть победителя своими глазами. Родичи остальных женихов переменились в лице. Если Милокрас раздобыл невесту, значит, им уже надеяться не на что?

Милокрасов вуй поспешил ему навстречу. Вскоре ввел в обчину – люди теснились как могли, чтобы дать дорогу добычливому удальцу. Рослый, худой, Милокрас выглядел смущенным, но все же довольным. За руку он вел деву, одетую во все белое – тоже высокую и худощавую, с острыми скулами и многозначительно сжатым маленьким ртом. Но и напускная важность не мешала видеть, что вся она лучится довольством.

– Дорогоча! – вскрикнул кто-то.

Старейшина Собивой стал отчаянно проталкиваться навстречу дочери.

Расхохоталась Карислава – она уже поняла, что произошло. И по ее виду даже чужаки, не знавшие Дорогочу в лицо, поняли – все не так, как показалось. Дело ничуть еще не решено.

– Ты здесь откуда? – в изумлении воскликнул Собивой.

– Вот, батюшка… – Милокрас поклонился ему. – Это жена моя… Невидьем мне врученная. Примешь ли меня в зятья?

– Невидьем… врученная?

– Унемыслович меня выбрал, – шепнула ему Дорогоча; ей полагалось пока помалкивать, но торжество распирало ее и рвалось наружу. – Сама Толкун-Баба нас сужеными нарекла, теперь за тобой дело, батюшка родимый. Не порушь доли моей!

Подошли лучане, уже понявшие – дело пошло как-то не так. Но как?

– Велела мне Толкун-Баба выбрать себе невесту из девяти дочерей ее, – смущенно пояснил им Милокрас. – Вот, я эту выбрал… ее мне боги указали. Только это не Благожитова дочь…

– Это моя дочь! – воскликнул Собивой, будто ее отнимали.

Под общий гул и смех дело разъяснилось; лучане и Собивой с родичами отошли в сторонку обсуждать свои дела. Противиться воле судьбы и богов никто и не думал, приходилось знакомиться с теми, кто в ближайшее время окажется в сватах. Пережив первое разочарование, лучане повеселели: роду Собивой был хорошего, уважаемого, сама Дорогоча тоже девка неплохая. Правда, тоща, но это поправимо. «Ничего, откормим!» – говорят в таких случаях родичи жениха и подмигивают.

Празднество разгоралось: поев мяса, народ потянулся из тесных обчин во двор. Там уже звучали рожки и смыки, молодежь пошла плясать.

Но вот от ворот опять замахали: еще кто-то идет. Тут уже и старейшины поспешили наружу, чтобы поскорее увидеть, кто там на тропе через луг. Что за ловец идет, что за куницу ведет?

– Это Путиславич! – закричали самые остроглазые. – И тоже с невестой!

Раздался смех, отчасти беспокойный. Теперь все уже знали, что приведенная девушка не обязательно окажется той самой. Воевода Путислав пробился в первые ряды и не сводил глаз с сына. Ну, хоть этот поддержал честь рода?

Вот Горун и его невеста приблизились к воротам. Деву, с потупленным взором шедшую за ним, никто здесь в лицо не знал. Одета она была так же, как Дорогоча: в белую сорочку, белую вздевалку, с таким же узким очельем. На белой ткани пламенела коса цвета верескового меда. Лицо девы, с узкими глазами и ярким ртом, было не так чтобы красиво, но в неправильных чертах его сквозила некая цепляющая острота. Она была из тех, на которые чем больше смотришь, тем больше они нравятся, а иному подобное лицо, выразительное и своеобразное, может так запасть в сердце, что других перестанешь замечать.

Наступила тишина: ведь никто, даже родичи, не знали, как сейчас выглядит княжеская дочь.

На площадку вышла Карислава. Горун с девушкой вступили в ворота, сквозь раздавшуюся взволнованную толпу приблизились к княгине. За ним шел Путислав, но пока не решался спрашивать, та ли невеста, а лишь смотрел на Кариславу, надеясь прочесть ответ по ее лицу.

Но лицо княгини выражало лишь изумление. Приблизившись, девушка низко поклонилась ей – с почтением и отчасти виноватым видом. Карислава прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвущееся восклицание.

– Как же ты… – Карислава перевела взгляд на Горуна, – отроче… Как ты… ее… раздобыл-то?

– Боги мне ее указали, матушка, – Горун поклонился; вид у него был смущенный, но решительный. – Толкун-Баба мне ее вручила, женой моей нарекла. И ты, батюшка, – он обернулся к Путиславу, – сделай милость, не отвергни воли чуров, прими жену мою… Белонегу, Техову дочь.

Сначала было тихо. Потом прокатился ропот, вскрикнуло несколько женских голосов.

– Ёжкин пень! – охнул Путислав.

Не сразу, но и он вспомнил это имя. Года два назад по Удалецкой волости, где в старейшинах Благун, пошел слух про ой какое нехорошее дело: паробок обрюхатил свою же вторую стрыйную сестру. Случилось дело по зиме, когда вечера долгие и темные, к тому же весь их на отшибе, и в ней всего четыре двора, и никого, кроме своих, люди не видят по полгода. Младенца она скинула, не доносив, и родичи пытались дело утаить, да какая-то баба проболталась. От срама девку отдали в Невидье: никто бы ее замуж не взял, оставить дома – только сестер позорить. И дело то почти забылось… как вдруг Техова дочь, которой суждено было весь век провести в Невидье, прислуживая марушкам, вдруг выплыла в белый свет таким чудным образом.

Путислав поднял ладонь и прижал к глазам, прячась от людских взоров. Княжью дочь метили взять! А взяли… такую, от какой свои же родичи отреклись…

– Тебе вручила ее Толкун-Баба? – дрожащим от изумления голосом спросила Карислава.

Она не раз видела Белонежку в Невидье и знала ее положение там. Как она-то попала в число «невест»?

– Мне Толкун-Баба приказала выбирать из тех, что сидели… закрытые, – Горун провел рукой перед лицом, имея в виду белые покрывала. – Я и выбрал… какую боги послали.

Он умолчал о том, что знал, кого берет. В своем решении он не каялся, но предпочел разделить вину с богами. Без них ведь и впрямь не обошлось.

– Если Толкун-Баба… – Карислава взглянула на Путислава, – сочла ее… достойной…

Взгляд княгини упал на Дорогочу, изумленную не менее других. А, понятно. Когда Милокрас увел Дорогочу, дев под покрывалами осталось лишь восемь, и Толкун-Баба велела чернавке, приведшей очередного жениха, сесть среди них для нужного числа. Видно, счастливое место ей досталось.