"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1017

– Она не священное дитя. Но пусть родит такое. Тогда отпущу ее.

Толкун-Баба сложила руки на коленях, будто замыкая разговор.

Кариславе немыслимо было спорить с Толкун-Бабой: она выросла в безусловном почтении к своей родной бабке, которая на ее памяти всегда была старшей служительницей Нави. В ее глазах Толкун-Баба была древней и мудрой, как сама земля, ее устами говорили деды и боги. Мать-земля не может ошибаться, ибо видела все, что только может быть. Если она что-то сказала – значит, так оно и есть. Но сейчас речь шла о благополучии всех хотимиричей, пославших сюда Кариславу. И пусть у Толкун-Бабы есть причины отказать в их просьбе, Карислава хотела знать их, дабы было что ответить людям.

– Но Благожиту нужен зять, раз уж сына Навь отняла! – напомнила она. – Кто нас от руси оборонит?

– Не последний нынче день, – строго напомнила Толкун-Баба. – Как родится божеское дитя, у нас счастья прибудет. Возродится в нем вновь пращур наш Хотимир, судьба рода нашего обновится и в новую силу войдет.

– А до тех пор как же?

– Оборонимся. Деды помогут. Не единый был Будим в краю нашем витязь, найдутся и другие.

– Где нам взять этих других? – в отчаянии воскликнула Карислава. – Явятся русы сызнова, нынешней же зимой. Или летом. У них десять земель разных под рукой. Войска наберут, как песка морского. А мы кого им выставим? Зорника, Родимова сына? Стариков? Нам нужен княжич молодой, как месяц ясный, чтоб против Святослава киевского выйти.

Толкун-Баба помолчала.

– А вы вот что… – начала она потом. – Будет у вас защитник. Пусть-ка Благожит гонцов отправит по всем землям с вестью, что дочь выдаст за того витязя, кто будет всех знатнее и удалее. Пусть они сюда собираются, а мы их испытаем. Кого боги счастьем-долей наделили – тот землю нашу от ворога защитит.

– И тому ты Яру отдашь? – Карислава хотела заручиться словом.

– На кого боги укажут, тому я противиться не стану. Не для себя же я ее держу. Весь род Хотимиров на мне, старой. А я не вечна. Надоело старой быть, – Толкун-Баба усмехнулась жестким мужским ртом. – Здесь болит, там болит… Хочу, чтобы поскорее мать сыра земля мои косточки приняла да назад меня молодой отпустила. Ты мое имя людское помнишь, – Толкун-Баба прищурилась и подалась ближе к ней. – Ведаешь его ты одна. Как ворочусь, сызнова дашь мне его.

Карислава невольно содрогнулась. Толкун-Баба была в ее мыслях неразрывно связана со смертью, как зима – со снегами, а лето – с травой. Но что она может стать не орудием, а жертвой Марены, Карислава никогда не думала. Пятнадцать лет назад Карислава застала ее почти такой же, как сейчас, и в ее представлении та была неизменной и вечной, как Сыр-Матер-Дуб.

А страшнее всего была мысль: уйди сама Толкун-Баба за Сварожичем в огненные ворота, увези ее Марена в ступе – кто сметет ее кости с кострища? Кому тогда браться за пест?

Выйдя во двор, Карислава снова увидела чернавку перед воротами – та расхаживала туда-сюда, положив топор на плечо. Княгиня застыла, прикусив губу и не сводя глаз с женщины. После разговора с Толкун-Бабой она сама сообразила, зачем такие строгости. Едва узнав о смерти Будима, Толкун-Баба сразу поняла, как возросла от этого события ценность его сестры как наследницы и сколько теперь будет охотников завладеть ею.

Но куда больше Кариславу взволновало другое. Несмотря на личину, она сразу узнала женщину у ворот. Ту звали Суровея, а прозвище ее было «медвежья женка». И кое-что из сказанного сейчас Толкун-Бабой касалось Суровеи очень близко.

Двадцать с чем-то лет назад она, тогда обычная молодая баба из Лебедичей, как-то отправилась в лес по малину. Ягоды собирать – дело девичье, но ее сманили с собой молоденькие золовки. А в малиннике стайка девок наткнулась на медведя. Испугались, пустились бежать. Медведю, видно, не понравилось, что его потревожили: погнался за женщинами и ударил Суровею лапой по голове. Та рухнула без чувств, а когда очнулась, не поняла, на каком она свете. Болела голова, все тело было изломано, будто его в мялке мяли. Череп с правой стороны жгло, на лице сохла кровь. Кругом была земля, трава, ветки, палая листва. Но сквозь щели проникал свет и воздух. А еще – звуки и запах, говорившие о том, что медведь где-то здесь, рядом.

Суровея обмерла от страха, сообразив, что случилось. Медведь счел ее мертвой, уволок подальше в чащу и зарыл, как зарывает добычу, чтобы дать ей подтухнуть, а потом съесть. Такие случаи бывали: еще пока Суровея была девочкой, один ее родич, стрый малый[360], как-то пошел проверять ловушки на бобра и два дня не возвращался. Пошли искать и нашли – по запаху. Медведь вот так же прикопал тело под листву. Но мужика узнали только по окровавленным обрывкам одежды – зверь первым делом раскусил ему голову, съел лицо и выел всю утробу. Толкун-Баба тогда решила, что возложить на краду тело можно, но хоронить на родовом жальнике нельзя – человек отмечен гневом Лесного Хозяина. Прах погребли в лесу под корнями дерева, а медведю оставили угощение, на выкуп унесенной добычи: горшок медовой каши и каравай хлеба.

Страдая от боли, дрожа от страха, едва смея вздохнуть, Суровея лежала без движения, всякий миг ожидая, что сейчас зловонная широкая пасть с огромными бурыми клыками сомкнется на ее голове и с хрустом раскусит, как незрелый орех… От обреченности по щекам текли слезы, размывая сохнущую кровь с налипшим сором.

Но все стихло, и показалось, что медведь ушел. Тогда Суровея попыталась вылезти из своей могилы. Но едва высунула голову из нагромождения валежника и кусков дерна, как медведь оказался рядом: видно, затаился поблизости. Теперь он снова навалился на непокорную добычу и стал упихивать в глубь кучи. Сжавшись, бедняга Суровея не смела кричать и сама постаралась притвориться мертвой. Что было нетрудно: от ужаса и близости страшной смерти все члены ее окоченели. Медведь стал рыть дерн вокруг и набрасывать на кучу новые и новые куски. Суровея лишь сумела лечь скрючившись, чтобы земля не падала на лицо, и беззвучно призывала чуров на помощь.

Сопенье, треск и топот снаружи наконец стихли, но Суровея не шевелилась и не пыталась выбраться, уверенная, что зверь где-то близко, стережет ее. Сама не знала, долго ли лежит, но в щели ее неряшливой лесной могилы еще сочился дневной свет, когда снаружи раздались выкрики и шум. Кучу валежника разбросали, и Суровея увидела искаженное от ужаса лицо собственного своего свекра, а позади него и других лебединских мужиков с топорами и рогатинами в руках.

Девки, с которыми она ходила, сбежали из малинника, разроняв набирушки, примчались в весь и позвали людей – Суровейку медведь заел! Кинулись, надеясь отбить недоеденное тело. Нашли могилу по широкому следу – где медведь волоком тащил свою жертву. На полпути подобрали сорванный повой и платок – зацепился за выступ корня. Когда же Суровея шевельнулась и сама полезла на свет, мужики в ужасе отшатнулись прочь и пустились было бежать – как не побежали бы, наткнись на того медведя. И что их винить, выглядела Суровея жутко: вся оборванная, залитая кровью, засыпанная землей и всяким лесным сором. Ударом лапы по голове медведь сорвал ей клок кожи с черепа – хорошо, повой и шерстяной плат смягчили удар, – одежда висела на исцарапанном теле клочьями, даже сорочка оказалась разорвана. Чтобы вести домой, пришлось завернуть ее в те мешки, что приготовили для мертвого тела. Но, к ее же собственному удивлению, на теле не оказалось настоящих ран – лишь царапины, ссадины, синяки, полученные, пока медведь волок ее и дважды закапывал. Одно-два ребра треснули, да и все.

Вымытая в бане с целебным липовым веником, Суровея понемногу пришла в себя. Испекла пирог с курятиной и отослала в лес – выкуп своей жизни. И хотела уже жить дальше обычным образом… как вдруг обнаружила, что беременна.

К тому времени у Суровеи, замужней молодой бабы, уже имелись две дочки, так что ничего особенного в этом не было. Но вспыхнул слух: не от медведя ли понесла? Не было ли чего такого – Суровея не помнила, поскольку от удара по голове какое-то время провела в беспамятстве. Но ее избитое тело, разорванная сорочка, налипшая медвежья шерсть, а еще само то, что она осталась жива, наводили на мысли – не на еду она медведю понадобилась…