"Фантастика 2025-47". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - Ясный Дмитрий - Страница 1568

— Верно, — поддержал его Араки, — не самая лучшая позиция. Не стоит особенно заострять внимания на личности отца товарища Руднева.

— Вы в корне не правы! — воскликнул Родзаевский. — Именно на личности Руднева-старшего и надо играть. Он пользуется большим уважением у вас в стране, что и стоит продемонстрировать. Небольшой митинг в Чемульпо, поищем моряков и морских офицеров, пусть также выскажутся. И побольше репортёров, лучше всего с фотокамерами. Это же облетит весь мир! Представьте себе, товарищи, — от радужных перспектив, которые грезили ему, Родзаевский даже руками замахал, — какую шумиху нам удастся создать! Сын великого Всеволода Руднева в рядах нашей партии! Мы объединим под своим лидерством всё эмигрантское движение на востоке. Заставим прислушаться к себе Запад!

— Уважение к врагу, — подкрутил не по-японски длинный ус Араки, — не слишком популярно на западе. Время подобного рыцарства закончилось вместе с Первой Мировой войной. Сейчас пришла пора жестокости и крови, прошлые заслуги мало интересны. И потому товарищ Руднев нужен нам не как наследник своего отца, а как офицер Красной Армии, сменивший сторону по убеждениям.

— А вот тут я могу вам, товарищ Араки, возразить, — сказал я. — Из расположения Красной Армии я скрылся отнюдь не по идейным соображениям. Я просто слишком жить хотел тогда, и остальное меня мало интересовало в тот момент.

— Я не могу понять, товарищ Руднев, — спросил у меня Мадзаки, — что именно угрожало вашей жизни? Вы ведь просто должны были вернуться на родину, что грозило вам там?

— Меня, как это называется у нас на Родине, товарищ Мадзаки, — усмехнулся я, — вычистили из рядов Красной Армии. Я узнал об этом незадолго до приказа о переводе механизированных частей домой. По опыту могу с уверенностью сказать, что на родине меня, кроме ареста и расстрела, в лучшем случае, пожизненной каторги, не ждало ничего.

— Но ведь вы не знали этого наверняка? — продолжал расспрашивать меня генерал, как будто не знал всю мою историю, равно как и «легенду», досконально.

— Я предпочёл не рисковать, — усмехнулся я.

— Ваши подлинные мотивы, товарищ Руднев, — отмахнулся Араки, — никого не волнуют. Важно, что вы скажете прессе.

— Вы предлагаете мне прилюдно лгать, — притворно округлил глаза я. — Я, конечно, почти артист, но как-то не привык лгать перед фотокамерами и журналистами. Это же просто ужас! Я перевру все слова, триста раз собьюсь, да мне просто никто не поверит.

— Да какая разница, — почти презрительно отмахнулся Араки, — поверят вам или нет. Все зависит от таланта журналистов, что напишут про вас.

— И всё же, — зашёл я с другой стороны, — последнее слово, в любом случае, остаётся за мной, верно?

— Конечно, — кивнул Араки. — Какая же пресс-конференция без вас?

— Тогда она не состоится, — отрезал я. — Ибо у меня нет желания нести околесицу, нужную вам, товарищ Араки, и товарищу Родзаевскому. Ваши эфемерные цели борьбы против коммунизма, товарищ Араки, мне совершенно непонятны. А уж поднимать популярность партии харбинских белоэмигрантов, да ещё и фашистского толка, я не собираюсь.

— А чем вас не устраивает наша партия? — поглядел на меня Родзаевский.

— Тем, товарищ Родзаевский, — ответил я, — что я слишком хорошо помню ваших молодчиков под стенами нашего посольства. Они кидали ваши салюты и выкрикивали лозунги, которые я не стану тут повторять. И не хуже помню, что они орали, когда мы выкидывали их из посольства. После этого у меня нет никаких симпатий к вашей партии.

— Тогда мне не о чем с вами разговаривать! — воскликнул Родзаевский, поднимаясь резким движением.

— Я так считал с самого начала, — криво улыбнулся я.

Родзаевский коротко кивнул Араки и бросил:

— С вашего позволения.

После чего вышел из комнаты. Я проводил его холодным взглядом, едва удержавшись от мальчишества — очень хотелось сделать ему непристойный жест в спину.

— Для чего вы так жёстко обошлись с ним? — поинтересовался Мадзаки. — Человек проделал достаточно далёкий путь ради этой встречи.

— И мне стоило известных усилий добиться для него разрешения на въезд, — добавил Араки, осуждающе глядя на меня.

— Я терпеть не могу его и ему подобных, — честно ответил я. — Считают себя спасителями России, сидя за границей и всё, что могут, это болтать языками без толку. Да ещё устраивать шествия с тупыми лозунгами под стенами советских посольств. Я не собираюсь поднимать им популярность, как уже сказал.

— Можно обойтись и без Родзаевского, — согласился, поразительно легко, Араки, — если это ваша принципиальная позиция, Руднев-сан. Хотя мы и очень рассчитываем на ВПФ в Харбине.

Я и не заметил, что с уходом Родзаевского, мы снова перешли на японский. При этом первым на родном языке Араки и Мадзаки заговорил именно я.

— Любоы мои слова вы сможете повернуть таким образом, — усмехнулся я, — чтобы они лили воду на мельницу Родзаевскому. К тому же, Араки-тайсё, я всего лишь простой эмигрант, который работает шефом декораторов в театре. И эта роль меня устраивает как нельзя лучше. Я бы не хотел сильно выпячивать себя.

— Вы могли бы аргументировать эту позицию, — вполне серьёзно попросил меня Араки.

— Дело в том, — охотно объяснил я, — что пока сижу тут, в Токио, тише воды ниже травы, до меня нет никому дела. Но стоит дать интервью, как мной заинтересуются. Мне совершенно не нужны визиты странных людей, намекающих на русскую разведку. И гадай, очередная ли это провокация вашей контрразведки или же, действительно, люди из Разведупра. Хотя, в любом случае, я бы послал такого товарища куда подальше. Но моей выдачи вполне может потребовать советское правительство на официальном уровне. Я ведь военный преступник, как бы то ни было. А ведь вы меня, вряд ли, станете защищать в таком случае.

— Стану, — хлопнул ладонью по столу Араки. — И пока я военный министр, смогу защитить вас.

— Не столь ты и всесилен, Сада-кун, — покачал головой Мадзаки, становясь на мою сторону, — и я могу привести тебе некоторое количество примеров, начиная с себя. Сколько раз ты говорил, что будь твоя воля, я бы никогда не оказался в отставке. А каков итог, видишь сам.

— Когда ты перестанешь напоминать мне об этом, Дзин-кун, — как-то прямо-таки сдулся Араки.

— Так я тогда уже был тайсё, Сада-кун, — добил его Мадзаки, — а Руднев-сан очень верно оценивает себя. Он отставкой не отделается, Сада-кун, его просто съедят, и костей не останется. Да каких костей, памяти и той не будет, ровно и не жил в этом мире Руднев-сан, а у легендарного Руднева-сёсё было только двое сыновей.

— Думаю, скорее, состряпают легенду о красном коннике, — усмехнулся я, — сгинувшем в Польской войне или на Кронштадском льду.

— Я понимаю ваши резоны, Руднев-сан, — окончательно сдался Араки. Военного министра, видимо, подкосил тот факт, что его друг встал на мою сторону, да ещё и привёл столь убедительные доводы. — Возразить мне вам уже нечего. — Он поднялся из-за стола и мы с Мадзаки последовали его примеру, понимая, что разговор окончен. — Ты не уходи, Дзин-кун, — остановил отставного генерала военный министр. — Я хотел поговорить с тобой ещё немного, а вы, Руднев-сан, оставьте нас.

Я попрощался с обоими и поспешил покинуть дом.

Самым неприятным оказалось, что доставлять меня в театр с той же помпой, как забирали, никто не собирался. Пришлось выбираться самостоятельно. На нескольких трамваях. Так что я едва успел к тренировкам.

Журнал, лежащий перед Бокием был фотокопией с оригинала. Глеб Иванович понимал, что это, скорее всего, какая-то проверка со стороны фон Кемпфера. Хотя какие тут ещё проверки, он и без того почти полностью в его власти. Ведь даже для декораторов мастера Тонга он уже мёртв, а значит, надеяться уже не на что. Однако, Исаак имел на Бокия свои виды, ещё не очень понятные самому Глебу Ивановичу. Пока же он просто усадил разведчика за перевод увесистого тома — лабораторного журнала, по всей видимости.

Работал Бокий над ней несколько часов, быстро отсеяв повторяющиеся записи о том, как прошли испытания чего-то, малопонятного Глебу Ивановичу, ибо обозначалось оно некими терминами, перевести которые он просто не мог. Правда, интересовали Исаака только кристаллы духа, и потому Глеб Иванович сосредоточился на местах в журнале, где упоминались именно они. Прошерстив журнал на этот предмет, Бокий занялся детальным изучением, выискивая наиболее интересные места. И самым интересным оказалась короткая запись, относящаяся к октябрю этого года. Переведя её, Бокий тут же постучал в дверь комнаты, где запер его фон Кемпфер практически сразу по приезду в небольшую гостиницу. Дверь открыл здоровенный эсэсовец, дежуривший по ту сторону, как иногда казалось Глебу Ивановичу, неотлучно. Именно он приносил Бокию еду и провожал в уборную. При этом здоровила ни разу даже слова не произнёс.