"Фантастика 2025-47". Компиляция. Книги 1-32 (СИ) - Ясный Дмитрий - Страница 1297

— У вас родился сын, — сказала повитуха, поднимая на руках комочек. В тот же миг за окном сверкнула молния и почти сразу же ударил гром. Именно под такими знаками пройдёт почти вся жизнь только что появившегося на этот свет человека, наречённого Владом III Цепешем.

Глава 1

Мне было пять лет, когда отец привёл меня в мрачную комнату, с обитыми чёрным бархатом стенами, лишь с одной стороны — северной — эту черноту нарушал золотой дракон, обвивший крест. Я знал, что это — эмблема ордена Господнего дракона, но что меня ждёт — не представлял. На плечо мне легла тяжёлая рука отца, заставляя опуститься на колени. Словно из самой тьмы, царившей вокруг соткался высокий человек с бледным лицом и серебристыми волосами — Виктор Делакруа.

— Клянёшься ли ты, Влад Цепеш, сын Влада, — произнёс он своим обычным равнодушным голосом, — быть верным отцу своему, Владу — князю Сибиу, до последней капли крови в твоих жилах, до последнего дыхания в твоей груди, до того, как потухнет взгляд в глазах твоих?

— Клянусь, — ответил я, стараясь говорить возвышенным голосом, но он сорвался от волнения и я едва не «дал петуха».

— Встань с колен, верный сын своей страны и своего отца, — продолжал Делакруа и отцовская рука исчезла с моего плеча, — и не давай более никому поставить тебя на колени.

Я встал — и на плечи мне лёг тяжёлый — потому что «взрослый», сшитый без всяких скидок на мой нежный возраст — плащ с эмблемой ордена Господнего дракона на правом плече. Отец грубовато, впрочем, это была его обычная манера, притянул меня к себе и порывисто обнял. Я был на седьмом небе от счастья, даже не от вступления в орден, объединявший самых верных и достойных подданных княжества, а от столь редкого проявления отцовской заботы.

С тех пор меня стали считать почти взрослым, что сильно злило моего младшего брата — Лучана, всегда мнившего себя куда умнее и достойнее меня. К слову, кое в чём я был с ним даже согласен, Лучан был умнее меня, взять хотя бы то, как ловко он устроился при дворе халинского халифа, но это я забегаю вперёд, хоть и не сильно. Однако обо всём по порядку.

Как я уже сказал — меня стали считать почти взрослым человеком и отец начал брать меня на советы ордена, где я даже имел право голоса, правда сугубо совещательного и частенько не успевал и рта открыть, как отец приказывал мне заткнуться и мешать. Но и само присутствие на этих советах было нешуточной честью для меня — её удостаивались отнюдь не все члены ордена, для меня это было частью системы образования, избранной отцом. Самое сильное воспоминание моё об одном из первых советов, на которых я присутствовал. На нём отец встал и объявил:

— Пора закончить с преступным разделом нашей родины. Моя мачеха нагло подделала завещание моего отца, Влада I, основателя нашего ордена, и её сын — мой единокровный брат Александр Алди — получил почти половину моего княжества в практически безраздельное владение. Сегодня мне стало точно известно, что это завещание — подделка и что сам наш орден был поражён предательством.

Тут по рядам сидевших в чёрном зале людей пробежал шепоток, все принялись переглядываться, глазами ища предателей. Я же нашёл взглядом Виктора Делакруа, тот, как обычно, слегка улыбался уголками губ, и по лицу его ничего нельзя было прочесть. Я отчего-то ничуть не сомневался в том, что именно он выяснил, что завещание моего деда — подделка и кто именно предал орден Господнего дракона, переметнувшись на сторону Александра Алди.

— Я не стану карать предателей, — меж тем продолжал отец, — не желаю раскола в рядах ордена. Все, кто станет верно служить мне, стране и ордену, будет полностью прощён и все прегрешения его будут мной забыты, но до того — все они под моим личным контролем. Пусть они не думают, что я не знаю хоть об одном из предателей. Но не будем больше об этом. — Он положил руки на стол. — Вы все знаете о том, что я потратил почти всю казну страны на войско наёмников из Мейсена, Штирии и Салентины, они составят костяк нашей армии, что пойдёт на земли Алди, чтобы, наконец, объединить наше княжество.

Помню, как смотрел на сотни и сотни солдат, расположившихся под стенами Тырговишты. Скрипела кожа, звякала сталь доспехов, глухо стучали по земле копыта кавалеристов. Все вытягивались в струнку перед окнами дворца, отдавая честь, каждые по-своему, как принято на их родине. Штирийские крылатые гусары вскидывали два пальца к «козырькам» шлемов, мейсенская пехота поднимала сжатый кулак правой руки — полк за полком, как один человек, салентинские пистольеры и гренадёры стучали также кулаками правой руки по груди. Да уж, мой дядюшка Александр мало что мог противопоставить такой силе — он был, если честно, очень скуп и практически ничего не тратил на свою дружину, разбегавшуюся от него, преимущественно к моему отцу, что играло лишь на руку ему. Зря отец истратил столько денег на наёмников. Хотя, как я понял гораздо позже, он не только вполне обоснованно намеревался восполнить затраты за счёт денег Алди — что, к слову, ему вполне удалось, — но и припугнуть бояр, пытавшихся набрать как можно больше власти в свои руки. Последнее привело к прямо противоположному результату.

Нет, бояре, конечно же, были напуганы, но вместо того, чтобы сидеть после этой демонстрации силы многие бояре кинулись в ноги халинскому халифу старику Мустафе, лелеявшему уже давным давно мысли о завоеваниях на западе и востоке. Сибиу располагался так удобно — пройдя через наше княжество можно было атаковать Штирию, затем вечно неспокойный Мейсен и, обойдя море, ударить по Билефельце с севера. Главное, что сил и войск для этого у халифата вполне хватало, в этом ещё убедится весь запад несколькими десятками лет позже, уже при сыне Мустафы Мехмеде, прозванном «непобедимым». Но это — позже, а тогда старый Мустафа решил показать отцу и всему миру, так как наёмники ещё находились в окрестностях Тырговишты, своё войско. В Сибиу с «почётным эскортом» из десяти тысяч воинов — к слову, отцу, чтобы расправиться с Александром Алди понадобилось чуть больше полутысячи наёмников и тысячи сибийских солдат из боярских дружин — прибыл посланник Халинского халифата. Из того же окна я смотрел на входящих в столицу воинов, возглавляемых человеком в золочёных доспехах, восседавшем — иначе не скажешь — на громадном вороном жеребце. Он был по-мужски красив и статен, во всём его облике, взгляде, манере держаться в седле было нечто приличествующее человеку, привыкшему подчинять и приказывать. Несколькими днями спустя я узнал, что это — сын халифа Мустафы Мехмед, которого тогда звали «великолепный», что весьма и весьма подходило ему. За спиной его ехали конники с длинными копьями, закованные в сталь, с саблями и пистолями на поясах, гарцевали лёгкие кавалеристы, вокруг шлемов-касок которых плясали разноцветные бунчуки из конского волоса, шагали пехотинцы — также тяжёлые и лёгкие, при саблях же или длинных кончарах[281], с винтовками или длинными (ещё длинне чем у кавалеристов) копьями. И так далее, и так далее…

Я, как и мой брат Лучан, присутствовал при аудиенции посланника халифата у моего отца. Мне особенно запомнилось то, что послы и сам Мехмед отказались снять свои головные уборы — тюрбаны, сославшись на то, что их пророк Мегберр запретил всем своим потомкам снимать их[282]. Отец проглотил это почти оскорбление, он принял их верительные грамоты и попросил изложить содержание миссии, с которой их послал халиф Мустафа.

— Повелитель всего правоверного мира, — начал Мехмед, — сиятельный халиф Халина, господин Измира, Баргада и Газиантепа, хранитель Меча Измаила et cetera, et cetera[283]. Не желает войны ни с одним из Вольных княжеств. — На нашем языке он говорил чисто, почти без малейшего акцента, как и на энеанском. — Для этого я и сии достопочтенные мужи прибыли в пределы вашего государства, как самого ближнего к границам халифата.