Ученица Волхва (СИ) - Тарасов Иван - Страница 33

К полудню она уже попадала стрелой в соломенное чучело с тридцати шагов. Руки дрожали, но жрица-наставница, обернувшаяся ворóной, каркала с ветки:

— Ещё! Пока пальцы не примерзнут к тетиве!

…

В часовне Покрова Пресвятой Богородицы, где фрески с ликами святых соседствовали с вырезанными на дубовых панелях символами Рода и Велеса, Арина стояла на холодном каменном полу. Игуменья Марфа, в чёрном облачении, вела вечерню:

— Господи, спаси рабу Твою Арину от искушений тёмных…

Арина повторяла слова, но язык заплетался. В кармане её платья жужжал янтарный амулет Макоши, словно сердился. После службы Марфа взяла её за руку:

— Ты думаешь, мы разрываем тебя? — в её глазах светилась грусть. — Бог и Макошь — два крыла одной птицы. Научись летать на обоих.

Вечером, разбирая псалмы, Арина обнаружила на полях Псалтири рисунки: знаки плодородия, сплетённые с крестами. Кто-то из предшественниц тоже пытался соединить несоединимое.

….

Пещера, освещённая светлячками в хрустальных сосудах, пахла миррой и маслом жасмина. На шкурах медведя лежал Ярослав, наставник-волхв, его тело покрыто татуировками, изображающими звёздные карты.

— Страсть — это мост между мирами, — он провёл пальцем по её ключице, и мурашки пробежали по спине. — Ты не отдаёшь, а… обмениваешься.

Его губы коснулись её шеи, а руки скользили вдоль бёдер, будто читая невидимые письмена. Арина зажмурилась, пытаясь отключить ум, но тело отвечало само — тепло разливалось от живота к кончикам пальцев.

— Хорошо, — прошептал он, когда её дыхание участилось. — Теперь веди сама.

Её пальцы распустили пояс его халата, коснувшись шрама над сердцем. Внезапно он вздрогнул, и в пещере запахло дымом.

— Ты видишь слишком много, — он отстранился, закутавшись в ткань. — Урок окончен.

…

Ночь: Зимнее солнцестояние

У Озера Годов, где лёд был прозрачнее стекла, Арину обнажённую повели по кругу из тринадцати факелов. Жрицы в масках зверей пели на языке, забытом даже духами:

— Кровь девы — ключ. Боль — дверь.

Лезвие из обсидиана скользнуло вниз, и она вскрикнула, но звук замер в горле. На льду расцвёл алый цветок, а тело наполнилось странной лёгкостью — будто с неё сняли железные цепи.

— Теперь ты свободна выбирать, — сказала Дева Макоши, её лицо скрывала вуаль из паутины. — Даже богиня подчиняется выбору.

…

В избе, спрятанной в корнях древнего дуба, Лизавета-лиса тыкала лапой в глиняный кувшин:

— Выпей! Мёд с перцем и мать-и-мачехой. Забудь, как пах тот старый волхв!

Марина-кошка мурлыкала у камина, вылизывая лапу:

— Он испугался, потому что ты сильнее. Видела, как он сжался?

Арина смеялась сквозь слёзы, ощущая, как хмельной напиток жжёт горло. Потом они валялись в груде мехов, слушая, как завывает вьюга. Лизавета рассказывала о своём первом превращении — как перепугала жениха, обернувшись лисой у алтаря. Марина показывала шрам на боку — след от стрелы охотника, который теперь её муж.

— Мы все сломанные, — прошептала Лизавета, обнимая Арину. — Но из осколков можно собрать что-то красивое.

…

Перед рассветом Арину разбудили. В роще, среди идолов, её ждал мужчина В багровом как кровь плаще. Его доспех сиял без всякого света Солнца — это был сам Чернобог, его шлем был покрыт инеем.

— Станцуй со мной, — его голос звучал как гул подземной реки.

Они кружились под беззвёздным небом, её босые ноги чертили руны на снегу, а его пальцы оставляли на её коже следы, похожие на обожжённые письмена.

— Ты научилась контролировать огонь, — он коснулся её груди, и там вспыхнула искра. — Теперь научись не сгорать.

Когда он исчез, рассвет окрасил небо в кровавые тона. Арина упала на колени, смеясь и плача одновременно. В кармане её платья жужжал амулет — теперь в нём горела крошечная молния.

Лизавета и Марина нашли её спящей у корней дуба, обнявшую меч. Они не разбудили. Впереди был день смотрин.

Лирическое отступление. Венец двух миров

Январь 1547 года. Успенский собор, Москва.

Иван Васильевич стремительными шагам вошел в богато украшенные палаты митрополита Макария.

— Владыко, — обратился к старому священнику юный великий князь, — Мне исполнилось 16 лет. Времена тревожные. Надобно идти на Казань, врагов усмирять. Ливонцы грозят с запада. Мне нужен наследник, а лучше много и отменного здоровья.

— Государь. Все будет по слову твоему, но выбор жены взбаламутит страну. Каждый боярин свое попытается протолкнуть. Надо бы тебе громко и на весь мир объявить, что ты владыка равный кесарю ромейскому. У тебя и право на то есть ведь Бабка твоя Софья была чистокровной наследницей ромейской империи. Еще дед твой Иван величал себя кесарем, по-нашему царем, но не постоянно, а надо чтобы каждый тебя величал — царь! А потом можно и смотрины созвать.

— Я отдам приказ. Готовь церемонию владыко, но внесем ряд изменений. Такова моя воля.

16 января 1547 года. Успенский собор, Москва.

Свечи горели тысячью алых звёзд, отражаясь в золоте окладов икон. Успенский собор, взмывший ввысь белокаменными сводами, дышал ладаном и властью. Сквозь витражные стёкла, подаренные венецианскими послами, лился свет зимнего солнца, окрашивая толпу в багрянец и лазурь. Здесь собрались все: бояре в шубах из чернобурки, расшитых серебряными нитями; княгини в кокошниках, усыпанных жемчугом размером с голубиное яйцо; иноземные гости в парче с узорами из фениксов. Воздух дрожал от шёпота:

— «Царь… Наконец-то царь!»

Иван Васильевич стоял у алтаря, шестнадцатилетний, но уже с взглядом матерого волка. Его парчовый кафтан, затканный двуглавыми орлами, переливался как река под луной. На груди — крест из афонского кипариса, внутри которого, как шептались, хранилась щепка от Животворящего Древа. Но венец… Венец заставлял затаить дыхание даже митрополита Макария. Золотые дубовые листья, символ Перуна, сплетались с византийскими крестами, а венчала всё — рубиновая грань, вырезанная в форме глаза Макоши.

Митрополит, в облачении из золотой флорентийской парчи, возложил на Ивана бармы — оплечье, усыпанное сапфирами в форме звёзд. Каждый камень был взят из казны удельных княжеств: синий — Новгорода, тёмный — Пскова, кровавый — Рязани. Затем помазание миром из алавастрового сосуда, что везли сорок дней из Константинополя под охраной витязей Светлояра.

— «Божиею милостью царь и великий князь всея Руси…» — голос Макария гремел под сводами.

И тут шаги — лёгкие, как падение листа. Дева Макоши в платье из серебряной сетки, сплетённой с живыми цветами зимнего леса (волчеягодником, бессмертником), поднялась к алтарю. В руках — чаша из берёсты, обвитая змеёй-берегиней. Толпа ахнула: у её босых ног расцветал мох, хотя пол был устлан коврами.

— Пей, государь. Мёд Светлояра — сладкая сила земли, — её голос звучал как звон колокольчиков.

Иван пригубил, и в тот миг Дева увидела то, что скрыто: над митрополитом и клиром висела пустота, словно выеденные молью покровы. Лишь над Марфой, стоявшей в тени с иконой Богородицы, трепетало сияние — тонкое, как паутина. «Христианский бог спит», — поняла Дева. «Но Макошь бдит».

Митрополит возложил венец. Золото запело, ударив лучом в купол. Иван выпрямился, и титул прозвучал как гром:

— «Великий государь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Светлоярский…»

Светлоярский. Шёпот пополз меж бояр:

— «Языческий удел в царском титуле? Безумие!»

— «Сила там, где единство», — бросила Марфа так громко, что даже митрополит вздрогнул.

Дева Макоши коснулась руки Ивана, и венец вспыхнул рубиновым огнём. На миг все увидели иное: над собором сплелись крест и древо жизни, а тени святых на фресках закивали, будто одобряя.

Когда Иван вышел на паперть, народ рухнул на колени. Снег искрился под солнцем, как рассыпанная соль. Дева Макоши, уже невидимая для толпы, смотрела с галереи: