Змеи Неба и Пламени (ЛП) - Кенни Ребекка Ф. - Страница 58

Других пленниц я не ощущаю. Значит, всё дело в том, что я спаривался с ней слишком часто.

Я хочу спросить её, почему она так отчаянно стремится уйти. Но ответ и так очевиден. Услышать его вслух — значит сделать только хуже.

— А как же остальные женщины? — спрашивает она. — Они тоже смогут уйти?

— Почему бы и нет? — Я угрюмо направляюсь к ручью и пью жадными глотками.

Мы больше не возвращаемся к этому разговору три дня.

Мы готовим еду, трахаемся и спим. Я обучаю Сериллу простым фразам на драконьем языке и примитивной поэзии, а она учит меня игре с каменными фишками на сетке, которую я вырезаю на полу пещеры по её указаниям. Её живот становится всё больше, но Мордворрен не утихает. Порой мне кажется, что буря стихает, но затем налетает новый шквал, вспарывая скалы молниями, сотрясая остров раскатами грома, будто пытаясь разорвать его на части. Словно весь океан вылился с небес, и я начинаю бояться, что когда мы, наконец, выберемся наружу, то обнаружим, что весь остров ушёл под воду, оставив лишь несколько острых пиков, торчащих из моря.

Запасы еды тают, и меня всё больше тревожит судьба немногих оставшихся на острове животных. Овцы и козы могут забраться повыше, а дикие кабаны умеют находить выход из любой ситуации, но неужели все они погибли? А что с теми, кто жил на островах Мерринволд? Уцелели ли их стада? Если буря унесла слишком многих, мы окажемся в том же положении, что и перед войной. А это значит, что всё, что я сделал, было напрасно.

Чем дольше бушует буря, тем глубже я погружаюсь в мрачные мысли. Что, если, выйдя наружу, мы не найдём ничего съестного? Что, если мои драконы причинили вред своим женщинам в брачном безумии? По закону, который я сам объявил перед бурей, мне придётся убить таких самцов. Что, если потоп, молнии и камнепады унесли множество жизней — и женщин, и драконов? Что, если из всех отложенных яиц выживут лишь немногие, и даже они погибнут от голода?

Я должен был поговорить с Телисе перед бурей, спросить, могла ли её магия хоть как-то помочь против Мордворрена. Но, похоже, ничего бы это не изменило. Эта буря древнее и могущественнее всех нас.

Мясо закончилось. Овощи почти на исходе. Остались лишь семена, орехи и горстка помятых ягод. Если Мордворрен не уйдёт в ближайшее время, мы умрём с голоду. Я уже давно ем меньше, чем мне нужно, чтобы Серилле хватало. Она всё время голодна, и это неудивительно — малыши в её чреве растут с пугающей скоростью.

Я лежу у входа в пещеру, нахмурившись, наблюдаю за дождём, гадая, действительно ли он становится слабее, или мне это только кажется. В этот момент Серилла подходит ко мне и осторожно касается края моего крыла.

Я оборачиваюсь и вижу, как она сжимает руками свой округлившийся живот, её глаза широко распахнуты — в них смешались страх и трепетное ожидание.

— Ки, кажется, что-то происходит, — шепчет она.

26. Серилла

Киреаган вскидывает голову, мрачность мгновенно исчезает из его взгляда.

— Что значит «что-то происходит»?

— У меня болит живот. Это похоже на спазмы, которые бывают во время месячных, но сильнее. И ещё… какое-то давление.

Я обхватываю живот руками, словно поддерживаю его. Он, конечно, не такой огромный, как у женщин, вынашивающих человеческих младенцев, но всё равно пугает. Особенно потому, что у меня не было времени привыкнуть к нему, а теперь…

— Кажется, яйца выходят.

Даже в самых смелых фантазиях я не представляла, что мне придётся сказать подобное.

— Слишком рано, — возражает Киреаган. — У тебя должен быть ещё день-два.

Меня снова пронзает острая боль, и я сгибаюсь пополам, с трудом подавляя стон.

— Скажи это моему чёртову телу! Всё, пора их вытаскивать. И ты мне поможешь.

Он таращится на меня, с приоткрытым от шока ртом, настолько, что это даже кажется забавным.

— Я… я не знаю, что делать. Откладывание яиц должно быть безболезненным и происходить в уединении…

— К чёрту это! — ору я. — Ты их в меня засунул, так что, клянусь богами, ты мне поможешь, слышишь?!

— Да, да! — вскрикивает он, выглядя совершенно напуганным. — Идём в гнездо.

Он взмывает вперёд, кончиком крыла задевая моё плечо. Я ковыляю следом, уже ощущая, как нечто внутри начинает пробиваться наружу. Киреаган помогает мне забраться в гнездо, неуклюже подталкивая мордой под зад.

Я дважды была свидетельницей родов во дворце. Однажды это случилось с моей горничной — схватки начались неожиданно, и ей пришлось рожать в моей собственной постели. Второй раз я видела, как на свет появился Тарен, сын Хули, второй поварихи на дворцовой кухне. Когда Хули пришлось лежать два последних месяца беременности, я уговорила мать продолжать выплачивать ей жалование. Потом Хули спросила, не хочу ли я присутствовать на родах и стать крестной её ребёнка. Я с радостью согласилась.

Моя мать никогда об этом не узнала — ей бы показалось это неподобающим. Но мне нравилось смотреть, как в мир приходят крошечные, скользкие, красные создания, помогать их очищать, слышать их первые крики, видеть, как они прижимаются к груди матери. И больше всего — видеть выражение лица женщины, впервые держащей своего ребёнка.

Интересно, где теперь эти дети и их матери? Особенно Хули и Тарен. Надеюсь, с ними всё хорошо. Хотя теперь «хорошо и в безопасности» для меня означает совсем другое. Сейчас я сижу в огромном гнезде, задрав юбки, а напротив — дракон, нервно пускающий дым из ноздрей. И всё же, несмотря на странность ситуации, я действительно в безопасности. И мне… хорошо.

Во время одних из родов, на которых я присутствовала, повитуха рекомендовала роженице сидеть на корточках. Я пробую — и быстро понимаю, что мне так неудобно. Бёдра начинают ныть, а мне и без того хватает боли. Так что я откидываюсь к краю гнезда, разводя ноги, тяжело дышу, обливаясь потом. Ещё одна схватка пронзает меня, и я сжимаю зубы.

Киреаган опускает голову, внимательно осматривая пространство между моих ног.

— Ненавижу тебя за это, — рычу я.

Он тут же отдёргивается, выпуская облачко горячего дыхания.

— Ты сама согласилась, — бурчит он.

— Заткнись. Заткнись нахрен… О боги, как же это больно!

Он снова приближается и нежно трётся мордой о моё бедро. Затем высовывает язык и аккуратно облизывает мою промежность.

На мгновение боль отступает.

— Ещё, — выдыхаю я. — Это помогает.

Воодушевлённый, он продолжает, вылизывая кожу вокруг. Может, в слюне самцов-драконов есть что-то, что притупляет боль. А может, дело в том, что я расслабляюсь. Но разница ошеломительная. Спустя несколько секунд яйцо растягивает меня, а потом с лёгким толчком выскальзывает наружу, падая в траву.

Оно чуть меньше, чем показывал рисунок Киреагана. Гладкая скорлупа отливает мерцающим фиолетовым, покрытая влажной плёнкой.

— Хвала Костяному Создателю, — сипло выдыхает Киреаган.

— Поблагодари меня, — говорю я ему. — И продолжай. Кажется, там ещё одно.

Послушно он снова ласково облизывает воспалённые края моей плоти. В этом нет ничего чувственного — только чистая нежность, чистая забота.

Я тянусь вперёд и сжимаю один из его рогов, когда мой живот снова сводит судорогой.

— Я вижу яйцо, — глухо говорит он, низкий голос вибрирует, как раскаты грома.

И в этот миг я вспоминаю, как впервые увидела его — парящего над полями, ведущего свою армию, чтобы обречь мой город на гибель.

— Ты справляешься великолепно, красавица, — взгляд его жёлтых глаз встречается с моим. — Ты такая сильная.

Глаза наполняются слезами.

— Раньше ты называл меня слабой, — шепчу я.

— Это было до того, как я понял, как сильно ошибался.

Я резко втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, сжимаю его рог ещё крепче. С силой напрягаюсь, и моё тело снова растягивается, позволяя яйцу выйти наружу.

Киреаган ласково проводит языком по моему телу, очерчивая контуры яйца. Я чуть расслабляюсь, набираю воздух, делаю последнее усилие, с силой сжав его рог.