Уходящие из города - Галаган Эмилия - Страница 71

– Лу! – Олеська толкнула подругу локтем. – Нам пора!

– Уже? – Луиза развернулась в ее сторону всем корпусом. – А я думала, еще посидим. Тут здорово! Пока мы тут сидели, я четырех собак заметила: рыжую, белую…

– Пошли. – Олеська встала со стула.

Старик все еще стоял за витриной. Теперь, когда положение тела Лу изменилось, изменилось и направление его взгляда, даже шея вытянулась как-то немного неестественно. Он, уже вне всяких сомнений, пялился на трусы Лу. Олеська пристально посмотрела на него: она знала, что взгляд у нее тяжелый, по крайней мере так ей сказал как-то раз историк, который пришел на урок в свитере, надетом шиворот-навыворот. Олеська буравила его взглядом до тех пор, пока он нервно не задергался, словно получил разряд тока, и не сказал: «Что со мной не так? Скворцова, бога ради, скажи, что со мной не так?» Этот взгляд она иногда тренировала перед зеркалом. Глаза у Олеси были не то чтоб выразительные – явно не те, о которых писали в книгах «большие, глубокие, как лесные озера с прохладной водой» – нет, глаза у нее были темно-карие, обычной формы – не какие-нибудь там загадочно-раскосые или миндалевидные – обычные маленькие глазки, только иногда обжигающие, словно угольки. Вот и сейчас, видимо, старик это заметил – и быстро и как-то виновато отвернулся.

– …белую в черных пятнах, очень грязную, и еще одну… Лесь, ты заметила ее? Знаешь, какая это порода, когда вся черная и вот так, – Лу приложила ладошки к голове, – торчат уши…

– Не знаю.

Они направились к выходу, но по пути Олеська решительно свернула в сторону прилавка: за ним стояла молодая женщина, красивая и приветливая, но без белого кружевного фартука и наколки в волосах.

– Там. – Олеська кивнула в сторону витрины. При необходимости она бы продолжила: «…на нас пялился какой-то дед», но продавщица, кажется, все поняла – она густо покраснела и сказала:

– Извините. Его уже прогоняли, хозяин грозился ему ребра пересчитать.

Олеська развернулась и направилась к выходу. Ее впечатление от кафе «Лакомка» было безнадежно испорчено, и больше она никогда туда не заходила.

Очевидный выход – убрать стеклянную витрину – напрашивался сам собой, но владелец кафе так этого и не сделал. Впоследствии «мерзкий дед» стал притчей во языцех, поговаривали, что несколько раз местные мужики его даже били, а потом он куда-то исчез, скорее всего – умер. Особенно впечатлительные продолжали его видеть и спустя много лет, породив что-то вроде очередной городской легенды. Уже повзрослев, Леська поняла, что по итогу все это оказалось на руку владельцу «Лакомки»: даже такая грязная история годилась на роль легенды, а став частью легенды, «Лакомка» обрела своего рода бессмертие: ничем не примечательное кафе пережило даже ковид («В отличие от шаверменной Шараповых», – злорадно отмечала про себя Олеська).

Когда Олеся жила с Яном, они часто предпочитали ужину дома поход куда-то в люди. Хотя в заведениях Заводска готовили весьма посредственно, это с лихвой искупалось в глазах Олеси ярким светом, белыми скатертями, красивой посудой. После возвращения в дом матери поход в кафе каждое субботнее утро стал для Олеси чем-то вроде ритуала. К тому же у нее оставались свидания. Поначалу Олесе хотелось найти мужчину, который мог бы заменить Яна, потом – просто хотелось мужского внимания: «Отлично выглядишь», «М-м, что за духи?», «Мне нравится, когда ты так смотришь…», потом возникло раздражение и желание сливать на мужчин накопившиеся усталость и злость. Чем неприятнее оказывался кавалер, тем больше ей нравилось свидание. Она соглашалась на встречи со всеми: с охранниками вроде ее бывшего одноклассника Олега, с жалкими маменькиными сынками и городскими сумасшедшими. Олеся и сама понимала, что главное, ради чего она ходит на эти встречи, – это слышать стук собственных каблуков, особенно звонкий в те дни, когда она спешила на свидание, это блеск в глазах, который она видит в зеркале, когда подкрашивает губы, это удовольствие от нового платья, надетого по такому случаю.

«Кофейная рапсодия» на Парковой, совсем маленькое кафе, занимавшее пару выкупленных и переоборудованных квартир на первом этаже, прекрасно подходило для свиданий. От Олесиного дома туда надо было ехать на автобусе несколько остановок или довольно долго идти – место в отдалении от ее обыденной жизни, в немного другом мире. Маленькие столики, которые, казалось, рассчитаны только на то, что на них будут стоять букеты в вазах да кофейные чашечки, окружены изящными белыми коваными стульями, на которые брошены для удобства посетителей мягенькие подушечки. Ассортимент не поражает воображения, но все неизменно вкусно: кофе дерзок, а пирожные свежи и невинны. И цветы в вазах живые, даже сейчас, поздней осенью.

– Я смотрю и думаю. – Олеська перевела взгляд с осеннего пейзажа за окном на своего кавалера: мужчину лет сорока, плотного, с густой бородой и блестящей лысиной. Ему, здоровяку, неудобно было сидеть на крошечном стуле, даже руки положить на миниатюрный столик у него не вышло – локти свисали в проход, мешая мимопроходящим. – Смотрю и вспоминаю Верлена: «Долгие пени скрипок осенних сердце терзают тоской монотонной»[7]…

Олеська читала в его глазах: «А я думаю, что ты дофига умничающая манерная тетка», но он все еще рассчитывал на секс, поэтому промямлил что-то вроде:

– М-да, красиво…

«Чего ж красивого, – ехидно подумала Олеся, – грязь и слякоть», но вслух продолжила:

– Или вот… как думаете, как бы это все написал Моне?

Она сама едва ли различала всех этих французских художников, помнила только по книгам, которые когда-то давным-давно читала у Нелли Артамоновны. Собственно, все ее образование и состояло в этих самых книгах, которые – она ясно понимала это – значили для нее больше, чем все мужчины, бывшие в ее жизни, да и сама Нелли Артамоновна. Сегодня Олесе хотелось быть снобкой – и она была ею.

– Гм-м, – протянул собеседник. – Вопро-ос…

Он все еще рассчитывал на секс, хотя уже почти ненавидел ее. В Олеське поднялась волна презрения. Она бы покорилась, если бы он схватил ее за руку и грубо потащил за собой – в этом проявились бы характер и воля, но он, как и большинство мужчин, не мог дать ей отпор, не мог показать ни силы, ни остроумия.

– В сущности, – бросила Олеся, чтоб добить его, – все это такой банальный декаданс, что мне совершенно ничего не хочется… Прощайте!

Для верности она оставила на столе деньги – это должно было унизить кавалера окончательно. Если он и сейчас не схватит ее за руку или не стукнет кулаком по столику… Не стукнул. Мало того: проходя мимо, Олеська увидела в его глазах такое детски-беспомощное выражение, словно это был не огромный мужчина, человек-гора, а ее подружка Лу, которая не поняла похабной шутки и почему все смеются. Олеська едва сдержала смех, быстро запахнула пальто и вышла на улицу.

Беги дальше всех 2

Андрей Куйнашев, самый младший в классе (хотя внешне и не скажешь – ростом сантиметра на два ниже Олега, второй в шеренге на физкультуре), пошел в школу в пять с половиной лет. Не то чтоб он был вундеркиндом, но воспитательница сказала матери, что в саду ему делать нечего: шибко умный, по глазам видать. Ну и читать худо-бедно умеет. Хотя дело было, конечно, не в уме: от мальчишки – тихого, вроде бы послушного, но неожиданно упрямого – просто захотели избавиться. Никогда ни с кем не дравшийся, не отбиравший чужих игрушек и безропотно отдававший свои неулыбчивый мальчик Андрюша однажды взял – и сбежал.

Даже став взрослым, он помнил этот день так отчетливо, что мог легко в него вернуться. Помнил, как подошел к решетке ограды и стоял, глядя сквозь прутья, как замирало сердце – такой огромный страх, что он впервые испытал искушение стать трусом. Может, если бы он не верил буквально во все, что слышал – например, что быть трусом – позорно, что настоящий герой – тот, кто ничего не боится или хотя бы преодолевает страх, может, если бы в голове его не смешались образы героев сказок, которые идут бороться с идолищем поганым, и герои фильмов, которые готовы кидаться безоружными на толпы врагов… но ему было пять лет! Он не понимал, что сказки – это устное народное творчество, а фильмы – пропаганда. Он стоял у ворот садика, смотрел сквозь решетку, как заключенный из тюрьмы, птица – из клетки (незатасканных метафор Андрей придумать не мог, литературного дара не имел никогда), и не решался, не мог заявить протест против этого садика и против злой воспиталки, толстой, грубой тетки, которая опорочила его честь, заявив, что он писает на пол! Это была неправда, ужасная неправда! А она сказала это при всех, и все посмотрели на него испуганно, потому что все ее боялись и знали, какая она злая, она ведь грозилась вылить молочный суп за воротник тому, кто плохо ел, она обзывалась обидными словами, а когда дежурила во время тихого часа, все так притворялись спящими, что некоторые даже похрапывали… Но когда воспиталка указала на Андрея и заявила: «Вот этому… надо горшок выдать, как маленькому. А не то все обоссыт. Читать умеет, а в туалет ходить не научился», – кто-то хихикнул, тихонечко так, противно так хихикнул.