Не открывайте глаза, профессор! (СИ) - Болейн Лея - Страница 40

Кроме тебя.

Наконец, утомившись переливанием из пустого в порожнее, бабушка ушла в дом к кумушке Мардже, а я — впервые за последние два месяца — посмотрела Истаю в глаза. Мне очень хотелось отчитать его, как нашкодившего мальчишку, но вместо всех правильных и сердитых фраз я вдруг спросила совсем другое:

— Почему морфели, усыпившие всех в аудитории на аттестации, не тронули меня?

— Нейтрализатор, — моментально отозвался Истай, словно мысленно готовился именно к этому вопросу. — Морфели ориентируются исключительно по запаху.

— А потом?

— Что — потом? Когда?

— Тогда… в госпитале или где я там была после праздника. Я же не просто так сбежала, мне помогли. Пикси и… друдары. И морфели. Они усыпили Мортенгейна, а меня почему-то не тронули.

Истай взъерошил себе волосы. Уставился задумчиво вдаль, как у него было заведено в последнее время.

— Что со мной сделали, Истай? — тихо спросила я, первый раз за всё это время. — Что ты со мной сделал, там, в палате? Что ты мне вколол?

«Почему ты, а не он?»

— Мортенгейн… он знает, что ты со мной сделал?

Истай недоумённо моргнул — мой вопрос вырвал его из каких-то глубоких мыслей о чём-то, мне не известном.

— Разумеется. Я был просто исполнителем.

Знал. Значит, знал… Не просто знал — он и придумал! Да ещё и бросил меня, пока я там в судорогах корчилась и орала от боли, скотина блохастая, бесчувственная!

— Что вы, — я сделала акцент на этом самом «вы», — со мной сделали?! И кстати, не замечала за вами такой слаженности действий. Откуда взялась эта крепкая мужская дружба?

— Тебя вылечили, — без тени сомнения отозвался Истай. — Дружбы у нас с профессором, разумеется, не было и нет, это попросту невозможно, но… если бы выхода не нашлось, профессор меня с костями сожрал. Скажем так — взаимовыгодное сотрудничество.

— Тебе-то оно чем было выгодно?

— Если бы не получилось, я бы и сам себя сожрал, — очень серьёзно произнёс Ист. — Что бы ты ни думала, я тебя… мне очень жаль, что всё так вышло. Мортенгейн обещал, что меня не станет преследовать магистрат, но не это было главное. Я просто хотел помочь.

— И помог, — задумчиво кивнула я, коснувшись гладкой щеки. Потёрла лоб. — Что же вы придумали? И почему Мортенгейна не вылечили так же, как меня? Я, человек, излечилась за ночь, а дуплиш целый лунный цикл проходил с повязкой на глазах!

— Глания… — Ист опять запустил пятерню в свои отросшие светлые волосы. — Воздействие яда гарпии снимается противоядием. Да, существует противоядие, оно делается на крови самой гарпии, но есть нюанс. С нами… с ними, — он горько усмехнулся, — я имею в виду, с нечеловеческими расами, всегда есть какие-то предательские нюансы. Кровь нужно дать добровольно. Для Мортенгейна она никогда бы её не дала — знала, что рано или поздно он сам выкарабкается, хотела помучить подольше. Уж больно зла была за отказ и за то, что он с тобой связался.

— И ты хочешь сказать, что для меня — дала?

— Не делай из неё монстра. К тебе у неё куда меньше претензий, чем к несостоявшемуся жениху. Особенно в спокойные дни.

— Она монстр, — поёжившись, сказала я.

— Не всегда! И что бы ты ни думала, она… она не хотела этого.

— Как гарпия — хотела.

— Но у неё есть и разумная ипостась, — совершенно серьёзно заявил Ист. Я только пожала плечами.

— А это противоядие… не может влиять на что-то ещё? — решилась наконец-то уточнить я.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, я меняюсь.

Сказала — и снова поняла, насколько же это верно. Зрение стало более чётким, слух — более чутким. Я слышала лёгкий шелест листвы — наверное, бабушка с Марджей решили прогуляться вокруг дома.

— Как это? У тебя появились перья? Отрастает хвост?

Я попыталась пнуть приятеля хотя бы по голени, но не дотянулась.

— Я меняюсь, Ист. У меня раны заживают, как у дуплиша. Я спать стала четыре часа в сутки — и чувствую себя отлично!

— И тебе что-то не нравится? — вроде бы удивился он.

— Я не верю в то, что у человека может измениться раса, — тихо пробормотала я. — Но что-то определённо происходит со мной, и я хотела бы понимать, чего мне ждать дальше. Перьев и хвоста?

— Гарпией ты не станешь, конечно, — Ист отвёл глаза. — Но возможно приобретёшь кое-какие дополнительные… свойства. Это необязательно, но и не исключено.

— Стану кидаться на людей и плеваться?

— Послушай, чем ты недовольна? — Ист поднялся и скривился. — По-моему, стало только лучше. Нет, чтобы спасибо сказать!

— Спасибо, — подумав, согласилась я. — В любом случае, лучше перья, чем шрамы. Ты знаешь, где сейчас Аглана?

— Нет, — чуть помедлив, отозвался мой бывший — или всё-таки и нынешний — приятель. — Честно говоря, я боюсь узнать правду.

Я качнула головой, принимая его ответ, вовсе не уверенная в его искренности.

— Они… лафийцы, они так и не приняли тебя обратно?

— Как видишь, раз уж я тут, а не там. А… ты? — вдруг спросил он.

— Что — я?

— Так и будешь тут сидеть, в провинциальном госпитале горбатиться? Прятаться от Мортенгейна, пока не поседеешь? Зачем? Ты ведь ему нужна…

Нужна. И он мне нужен, очень.

Я ему нужна.

…в горизонтальном положении преимущественно, иногда на коленях, иногда — в коленно-локтевой позе.

Я укусила себя за щёку от досады.

— Зря я с тобой заговорила. Мораль пришёл мне читать? Бабушку привёз — спасибо, хотя это и опасно. Надеюсь, за вами не следили. Ну, хоть Вартайту ты меня не выдал.

— Ну… Прости. Прости меня. Я ведь хотел, как лучше. И тогда, и сейчас, честно! — вдруг сказал Истай, отступая в тень кособоких, склонившихся над нами яблонь и вишен. Я обернулась, среагировав на движение — и за невысоким забором увидела Мортенгейна, стоящего на тропинке, ведущей в лес.

Глава 27

Профессор стоял там, за невысоким забором, огораживающим сад тётушки Марджи, наверное, уже несколько минут. Сколько он успел услышать из нашего разговора с Истом?.. Сначала я испугалась до одури, так, что тело одеревенело, затем почувствовала суматошную животную панику и желание немедленно убежать, куда глаза глядят.

А потом на меня вдруг нахлынуло острое, ни с чем несравнимое облегчение от того, что всё уже случилось, и бежать никуда не надо, и прятаться, и даже в госпиталь завтра на рассвете идти — не надо! Как бы то ни было, дальше от меня уже ничего не зависит — схватит, вот сейчас, к гадалке не ходи, и утащит…

Мортенгейн молча смотрел на меня. Не хватал, не тащил, не говорил ни слова, и я, прикрывшая было глаза в ожидании неминуемого, снова их открыла, разглядывая своего вредного и такого желанного, самого прекрасного волка. Прекрасного от и до, вот только полное ощущение, что эта два месяца он не ел и не спал. Если Истаю лафийская худоба и полупрозрачность даже шли, то профессору однозначно нет. Под глазами пролегли тёмные тени, скулы заострились, щёки ввалились… измученный, исхудавший донельзя. А если он чем-то заболел?

Да нет, он же дуплиш! Дуплиши никогда ничем таким не болеют…

Молчание становилось невыносимым, и я испугалась, что сейчас придут тётушка Марджа и бабушка, и выяснение отношений превратится в фарс.

— Идёмте, — я кивнула в сторону леса. — Раз уж вы ведёте себя пристойно — прогуляемся. Поговорим наедине. Тут моя бабушка приехала… да вы, наверное, всё сами знаете. Не хочу, чтобы она нас видела. Я ей, между прочим, сказала, вы страшный, старый и стрёмный. Хотя судя по вашему виду… вы отчаянно стремились к этому последнее время. Что это с вами, профессор? Пили, не просыхая?

Мортенгейн ничего не ответил, но послушно пошёл за мной. И в этом смиренном движении не было и тени от той самой экспрессивной чувственной погони, которую он устроил мне в пролеске у Виснейского Храма науки, перед нападением дрударов. Он… просто шёл. Казалось, если я ускорю шаг, то оторвусь от него окончательно.

Что-то в этом всём было не так. Наша встреча нисколько не напоминала ту, которую я представляла в своём воображении. Первоначальная паника почти вернулась, но я загнала её поглубже.