"Фантастика 2024-180". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 1612

— Сторож брату моему… — бормочет Философ.

— Чиво-чиво⁈ — пискляво осведомляется мальчик.

Несмотря на ломоту в затылке, Философ с удовольствием хохочет, но тут же охает и опять хватается за голову. Слабо освещенная улочка выводит их на центральный проспект города. Под натиском электрических огней дождливая ночь отступает. Мигающая реклама, призывающая хранить деньги в сберегательной кассе и летать самолетами «Аэрофлота», нарезает темноту ломтями, словно праздничный пирог. Призывно сияют витрины магазинов. Блестящие жучки легковушек, вспарывают колесами, отсвечивающие неоном лужи. За панорамными окнами ресторана медленно плывут силуэты танцующих пар. Под широким козырьком над входом в кинотеатр опять толпятся молодчики в плащах-болонья. Мокнут под дождем транспаранты с лозунгами: «ПАРТИЯ — НАШ РУЛЕВОЙ», «ЛЕНИН ВСЕГДА ЖИВОЙ», «НАРОД И АРМИЯ ЕДИНЫ».

— Зайдем в ресторан? — спрашивает Философ Игоря. — Поешь, а потом я попрошу дежурного администратора такси тебе вызвать.

— Я зайду, — соглашается тот. — Только в ресторан не пойду. Меня отец накормит, а потом мы вместе домой поедем.

— А кто твой отец?

— Одноногий официант.

— Вот оно как. Ну ладно, бывай! Спасибо за помощь!

Философ пожимает пацану ручонку и поднимается к себе в номер, чтобы второй раз переодеться за этот вечер. Через десять минут он спускается в ресторан. Здесь уже заседает все та же компания — художник Головкин и поэт-баснописец Корабельников. Последний снова пьян, а может не просох еще со вчерашнего, точнее — с позавчерашнего. Во всяком случае, завидев Философа, он провозглашает:

— Позор! Чешуя облупленная!

— Угомонись, Ром, — одергивает его художник.

— Он всегда так? — спрашивает Философ, сочувственно поглядывая на Корабельникова, который вдруг сникает, и по щекам его катятся слезы.

— Как это «так»? — неприязненно бурчит Головкин.

— Надирается до слез?

— Не тебе его судить, товарищ Третьяковский, — говорит художник. — Если хочешь знать, командир артвзвода, младлей Корабельников, на Березине сжег десять немецких танков… А где в это время был ты?

— А я был его соседом на правом фланге, — отвечает Философ. — Да вот только представить не мог, что Герой Советского Союза Корабельников станет пьянчужкой… Кстати, а где ты был тогда?

— Я в это время в детдоме под молью траченном одеялком дрожжи продавал, — отвечает Головкин. — Мечтал о лишней корке хлеба, и по ночам меня пробовали на зубок такие же голодные крысы…

Глядя на его кряжистую фигуру, Философ не мог представить, что когда-то этот богатырь был тощим детдомовским пацаненком. Ему внезапно становится жарко. Он начинает выдергивать из кольцевого зажима салфетки и вытирать ими мгновенно вспотевший лоб. Подходит официант, выставляет на стол бутылку пятизвездочного коньяку, чистую рюмку и блюдце с ломтиками лимона, присыпанного сахаром. Философ берет бутылку, пригласительно качнув горлышком.

— Угощайтесь, друзья! — говорит он. — Выпьем за фронтовое братство.

Они опрокидывают по рюмке. Все. Даже баснописец. Дармовой коньяк мгновенно осушает его слезы, и, как ни странно, отрезвляет. Он берет чистую салфетку, выдергивает из кармана авторучку и начинает на ней что-то чертить. Потом подталкивает ее Философу. Тот берет листок и видит десять прямоугольников, которые расположены в шахматном порядке. Перед ними извилистая полоса, а за нею два треугольника. Между треугольниками и прямоугольниками прочерчены пунктирные линии.

— Это мой взвод, — начинает пояснять бывший младший лейтенант. — Два семьдесят шестых орудия. Позиция дерьмовая, мы у фрицев как на ладони, а выбирать не приходится… Летуны отработали по соседним участкам, а на нашем их боезапас кончился… Фрицевские коробочки прут… Пальба, дым коромыслом… И тут командир орудия, сержант Ивлев, говорит мне: «Глянь, Рома, а фрицы-то, сдуру, в теснинку сунулись… Справа — болото, а слева — овраг… Нахрапом думали взять… Ежели вот этих троих спалим, остальным не протиснуться… А попробуют обойти, им горящие коробочки сектор обстрела перекроют… И мы их переколем, как орешки…» Так и вышло… Да только сержанту Ивлеву голову его светлую осколками оторвало, когда по его орудию прилетело… Мне — звезду золотую на китель, а ему — жестяную на могилку…

— Светлая память герою, — говорит Философ, подливая спивающемуся ветерану.

— Эге, кажется наш доктор Айболит идет! — говорит художник, показывая рюмкой в сторону входа.

Там и в самом деле стоит Голубев, озирая зал. К нему подходит метрдотель. Выслушивает и ведет в сторону стола, за которым расположились философ, художник и поэт.

— Привет, всей честной компании! — говорит он, усаживаясь на свободное место. — Смотрю, коньячок уважаете.

— Столичный гость угощает, отчего не выпить, — усмехается Головкин.

— Ну и я угощаю, — откликается врач и подзывает официанта.

Диктует ему заказ.

— Как твой пациент? — спрашивает его Философ.

— В порядке, — отвечает эскулап. — Да он и сам скоро сюда придет.

— Ты рехнулся, что ли? — спрашивает его Философ, наклоняясь к самому уху толстяка. — Ты представляешь, что здесь начнется, как только он сюда войдет?

— Спорим на бутылку коньяку, что ничего не будет?

— Да окстись ты! Это же чистое безумие! Там на крыльце дружки Генриха Соммера толкутся! Они же его в клочья порвут!

От автора:

30–31 мая 1838 у кавказского побережья гибнет русская эскадры. Есть чем заняться попаданцам. Но за все нужно платить. Даже за спасение людей. https://author.today/reader/380027

Глава 25

Философ невольно смотрит в том же направлении. И не верит своим глазам. К ним действительно идет человек-оса. Инсектоморф во всей красе — стучит нижними конечностями по паркету ресторанного пола, колышутся крылья, прикрывающие приподнятое брюшко, наподобие плаща, поблескивает фасетками по сторонам. Он обходит танцующих, даже задевает их краешками крыльев, скрипит извинения. И никто ни из посетителей ресторана, ни метрдотель, ни бармен, ни официанты не обращают на него внимания.

— Здравствуйте! — здоровается он, быстро-быстро чиркая средней парой лапок по насечкам. — Тельма еще не вернулась?

— А что, разве она должна прийти? — удивляется Философ. — Я не видел ее со вчерашней ночи.

— Да, сейчас, наверное, придет, — говорит врач.

— Я должен представиться, товарищи! — бормочет, вновь раскисший Корабельников. — Прошу любить и жаловать… Роман Григорьевич Корабельников, поэт-баснописец, член союза писателей ЭССР…

— Мы уже знакомы, — отвечает ему Голубев.

— Ах да!.. Ты же здешний эскулап. Лечишь насекомых на дому… Только ведь это вранье, Эрнест… Какое там лечение? Они здоровее всех нас… Впрочем, простите, я вынужден временно отлучиться…

Баснописец встает, раскачиваясь словно корабль в бурю, устремляется к выходу, который ему далеко не сразу удается найти. Врач, художник и философ сочувственно наблюдают, как ветеран блуждает между столиками, путаясь в собственных ногах. Наконец, к нему подскакивает Михаил — одноногий официант, обнимает как родного и бережно спроваживает в вестибюль.

— Жаль нашего героя, — ворчит врач. — А ведь какой был бравый офицер! Я помню, когда он приехал в наш город после Победы. Мы, мальчишки, за ним косяком ходили.

— Был офицером, — поддакивает Философ, — а стал законченным алкоголиком…Присядьте, подождите, — спохватывается он и широким жестом указывает на освободившейся стул Корабельникова.

Человек-оса садится, с непостижимой ловкостью располагая на стуле свое гибкое насекомье тулово. Художник, который, похоже, тоже не видит в новом соседе по столику ничего необычного тут же наливает ему коньяку. «Тонкий» вполне человеческим, небрежным жестом берет рюмку, покачивает ее, будто взвешивая, и снова ставит на стол. Остальные с удовольствием выпивают. Философ устает удивляться. Ну не замечают остальные, что рядом с ними запросто восседает исполинская оса, ну и черт с ними!