"Фантастика 2024-180". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 1525

— Логично, а… нельзя его проверить ну на каких-нибудь колечках или сережках?

— Я проверял, — отмахнулся Толик. — Не срабатывает, но думаю, это потому, что я ведь точно знал, что они есть и где лежат.

— Возможно, — сказал я. — Тогда проверим в воскресенье. Я думаю, что теплофорный снаряд, ценнее даже золотых сережек. И уж если Ключ укажет на его местонахождение — это станет самой надежной проверкой.

— Вот и я об этом подумал, — проговорил Кривцов.

— Ну тогда до завтра! — сказал я. — Маме привет!

— Не буду я его передавать, — насупился пацан.

— Это еще почему?

— Мама сердится, а потом плачет…

— Надеюсь, ты не считаешь, что я в чем-то виноват перед ней?

— Нет, — угрюмо покачал головой Толик и добавил: — Хотя было бы клево, если бы вы стали моим папкой, пацаны бы усохли от зависти, но не срослось.

— А Володьке кто-нибудь завидует? — спросил я.

— Ну дык! — хмыкнул Кривцов. — У него такой брательник!

— Да вы все для меня, как братья, — пробормотал я.

Пацан поднял голову и посмотрел мне в глаза, словно спрашивая, не для красного ли словца я все это говорю? На такой взгляд надо было отвечать таким же — честным и открытым, без единой капли лукавства. Ну так я и в самом деле верил в то, что сказал. Они все были для меня младшими братьями. Толик кивнул, словно убедился в том, что я не вру и хотел было уже ускакать, но я его еще задержал немного. Был один вопрос, который не то, чтобы не давал мне покоя, но иногда всплывал в памяти.

— Осенью, во время похода, Макаров назвал тебя Тимохой… Почему? Ты же — Толик?..

— А-а! — рассмеялся он. — Я же — Тимофеевич, то есть — Тимохин сын… Отсюда кликуха такая…

— Понятно! Ну беги!

Он убежал, а я потопал следом. На сегодня дел у меня не было, надо было лишь заскочить в магазин и купить себе жратвы. Я вышел из школы и не успел сделать нескольких шагов, как рядом притормозила машина. Знакомый «Мерс». Из него вышел «автомобильный бог».

— Александр Сергеевич, — произнес он. — Вы очень торопитесь?

— Да не очень…

— Есть разговор.

— На тему?

— На тему наших общих дел.

— Это понятно, — кивнул я. — А конкретнее?

— У нас серьезные проблемы, — сказал Коленкин. — Говоря «нас», я имею в виду и вас — тоже.

— Ну что ж, почему бы не поговорить, — сказал я, открывая пассажирскую дверцу.

— Поедем в кабак, к хозяюшке, — проворчал Митрофаныч. — Там самое надежное место.

Он вдавил в пол педаль акселератора и иномарка, визжа не советскими покрышками, рванула вдоль улицы. Куда он спешит? На тот свет?

— Что стряслось-то?

— А ты точно не знаешь? — спросил «автомобильный бог», снова переходя к прежней манере общения.

— Знал бы — принял меры.

— Охотно верю, — пробурчал Коленкин. — Ну ничего, у тебя будет еще такая возможность.

Через пять минут мы вошли в обеденный зал кабака для городской элиты, заставленный столиками под уютными торшерами. Нас встретила Лиза — мать Толика. Она была приветлива, но холодна. Мне невольно вспомнился сегодняшний разговор с Кривцовым. Хозяюшка повела нас с Митрофанычем к столику возле окна, по которому стекала тонкая колеблющаяся пленка дождевой воды — погода все-таки испортилась. Кроме нас, других посетителей не было.

Вернее — я так поначалу подумал. Потому, что большинство торшеров, которые стояли возле каждого столика, для создания уюта, были погашены. И я не сразу заметил, что за нашим столиком сидит еще один посетитель. Не сразу — потому, что тот отогнул штору, словно спрятавшись за ней. А заслышав наши шаги — выглянул. У меня отлегло от сердца. Это был ни кто иной, как мой Покровитель, он же лжеписатель Третьяковский, он же куратор проекта «УВ», под оперативным псевдонимом Граф. Неужели его выписали из больницы? Выглядел он бледно, но уже сам факт его присутствия говорил о том, что врачи все-таки успели его подлатать.

— Здорово! — развязно, в стиле своего алкоголика-брата, которого вынужден был играть на публике, произнес он. — Я уж думал, мне одному придется…

И он показал на едва початую бутылку коньяку.

— Что ты здесь делаешь, Миня? — спросил «автомобильный бог», удивленный куда сильнее, чем я. — Ты же в больничке должен валяться?.. Я слыхал, что тебя хулиганы ножичком пырнули!

— Может, конечно, и хулиганы… — не стал спорить лжеклассик, даже не глядя в мою сторону. — Только в былые времена никакой хулиган не стал бы связываться с… — Он осекся и вдруг исподтишка подмигнул мне. — С ножичком… Весело, с матерком запустить в прохожего камнем — это еще куда ни шло, но хватать, тащить… В смысле, втыкать в гордость литейской литературы финарь…

А ведь он не пьян — догадался я. Просто еще не совсем оклемался, но все-таки пришел. Значит, встреча эта чрезвычайно важна. И сейчас эти его «пьяные» рассуждения о хулиганах — лишь сигнал мне: будь осторожен, сегодня здесь должно произойти нечто важное!

— Ну все-равно, Миня, шел бы ты… за соседний столик, — брезгливо пробурчал Коленкин. — Мне с физруком потолковать надо… Пересядь и пузырь свой прихвати… Да и можешь еще у хозяюшки закуси какой-нибудь попросить, я все оплачу.

— А вот приближается мой… самый строгий критик, — перебив его, возвестил Третьяковский. — Виноват — товарищ Стропилин, Иннокентий Васильевич!

К нашему столику приближался Кеша в блестящем от дождевой воды плаще.

— Добрый вечер! — сказал он улыбаясь и стряхивая капли с фетровой шляпы. — Прошу прощения, я немного вымок и мне надо срочно согреться чем-нибудь крепким. Во избежание простуды.

— Вечно от тебя болотом воняет, — тихо, но отчетливо произнес Граф. — Совсем как у нас в Крапивином Долу…

Стропилин сделал вид, что на слова пьяницы-литератора ему плевать, и он прежним веселым голосом поинтересовался:

— А что вы пьете?

— Кто — мы? — теряя терпение, произнес Митрофаныч. — Писака как всегда глушит коньяк, а мы с Даниловым пока еще ни капли не приняли. И не собираемся, потому что у нас важный разговор и нам посторонних не треба!

Лжеклассик снова мне подмигнул и пробормотал:

— Сущий срам… Чума на оба ваших дома…

— Слушай, Кеша, добром прошу, — почти простонал Коленкин, — забирай этого бумагомараку и лечитесь от простуды за другим столом. Все оплачу!

Предложение было щедрым, но Стропилин посмотрел на меня, словно ожидая моего решения. Третьяковский — тоже, но сейчас я смотрел только на дурака и неудачника, школьного приятеля Санька Данилова, и не узнавал его. Куда только подевалось вечное идиотское выражение напыщенного болвана, которое не сходило с его лица. Для прихлебателя и кретина, который постоянно вляпывается в авантюры с неизменно позорным исходом уж больно спокойное у него сейчас лицо. Словно он не из убогой какой-нибудь комнатенки выполз, а прямиком с военного аэродрома.

Черт знает, почему мне втемяшился в голову этот аэродром, но я словно наяву представил ночь, поле аэродрома, очертания огромного четырехмоторного самолета. Под фюзеляжем его возятся солдаты, поднимают что-то тяжелое. У короткого откидного трапа группа офицеров в длиннополых плащах и фуражках с высокой тульей. Они слушают летчика в кожаном шлеме и зашнурованном комбинезоне. Смеются. И вот подъезжает автомобиль. Из него выходит человек в штатском — в таком вот плаще, а еще в шляпе. И военные, включая летчика, вытягиваются во фрунт и козыряют ему. А лицо у штатского… Кешино.

— Отдайте мою русалочку… — вдруг жалобно пролепетал Третьяковский и уткнулся физиономией в столешницу.

Эта нелепая фраза вдруг вырвала меня из оцепенения.

— Пойдем, Митрофаныч за другой столик, — сказал я.

Однако тот лишь упрямо покачал головой. А Стропилин тем временем уже уселся за стол, выдергивал из кольцевого зажима одну за другой бумажные салфетки, вытирал ими свое изменившееся лицо, комкал использованные и бросал прямо на пол. Я обратил внимание, что костяшки пальцев правой его руки сбиты. Кеша дрался⁈

— С кем это ты махался? — спросил я.