Привет, красавица - Наполитано Энн - Страница 61

Теперь она была заведующей библиотекой и сама распоряжалась своими рабочими часами. Удовольствие от роли начальницы ее слегка удивляло, однако ей нравилось положение того, кто принимает решения и за кем остается последнее слово в большом и малом. Она знала не только всех постоянных читателей, но даже родственников многих их них. Победивший наркозависимость Фрэнк Чеккони, бывший сосед по старому дому, приходил каждый день и, сев за стол у окна, читал газету. Сильвии было приятно здороваться с ним, и ему, наверное, тоже. К ее радости, Иззи любила библиотеку не меньше, чем она сама, и часто после уроков наведывалась в читальный зал. Душа Сильвии переполнялась счастьем, когда она, выдавая книги, поглядывала на племянницу, играющую в шахматы или читающую книгу.

В начале лета они вместе красили стены комнаты в темно-синий цвет.

— Я буду спать здесь, когда к маме придет парень, — сказала Иззи.

— Хорошая мысль, — согласилась Сильвия. — Девочкой я мечтала о собственной комнате, где могла бы спокойно читать.

— Расскажи что-нибудь. — С этой просьбой Иззи обращалась, едва научившись говорить, она обожала истории о детстве матери и ее сестер.

Многие из этих историй ей уже были известны благодаря решению Цецилии ничего не скрывать от дочери. Но в те жаркие летние вечера, когда они красили комнату в цвет полночного неба, Сильвия придерживалась хронологического порядка. Стоя на стремянке и водя кистью у стыка стены с потолком, она старалась не упустить ни единой детали в рассказе. Началом послужила история, почему-то вызывавшая наибольший восторг Иззи, — о мистическом звере, которого никто в глаза не видел и который регулярно разбойничал в Розином огороде. Он топтал рассаду, ломал помидоры, объедал листья и стебли. Разъяренная Роза составила график, по которому все члены семейства несли круглосуточный дозор в шезлонге, установленном посреди грядок. Ночную смену мать с отцом поделили между собой, но получалось, что Роза дежурит одна, ибо Чарли постоянно отвлекался — болтал с соседом, опершись на ограду, или просто дрых в шезлонге. Выходя к завтраку, в окне девочки видели взъерошенную мать с бейсбольной битой в руке, пристально озиравшую свои угодья. «Что ты сделаешь с этим зверем, если поймаешь?» — как-то спросила Сильвия, и Роза спокойно сказала: «Убью». Злоумышленнику (был то грызун, птица или призрак, так и осталось неизвестным) хватило ума не показываться на глаза, однако благодаря неусыпному бдению набеги на огород прекратились. Роза объявила о безоговорочной победе и снова стала спать по ночам.

Постепенно повествование добралось до беременностей Цецилии и Джулии и смерти Чарли. Далее был рассказ о том, как Роза отреклась от дочери и внучки, о болезни дяди Уильяма и его поочередной женитьбе на двух сестрах, о кузине, ровеснице Иззи, которую девочка никогда не видела. Временами в комнату входила Эмелин с лампой или книгой в руках и, послушав рассказ, ошеломленно качала головой. «Господи боже мой», — шептала она и звала Джози, чтобы и та послушала.

— Многое тебе уже известно, — говорила Эмелин, — но Сильвия — изумительная рассказчица.

— Жаль, я не знала Чарли, — сказала Джози после очередной истории. — Он был удивительный человек.

Сильвия заметила, что действующие лица в ее рассказах и впрямь выглядят ярко. С двойняшками она редко говорила о прошлом. Да и что говорить, в нем они жили, и исчезновение старшей сестры их слегка пришибло. Однако интерес Джози и явная радость Иззи, воспринимавшей рассказы как мыльную оперу, в которой и у нее имелась маленькая роль, приглушали остроту давней боли. Когда история семьи облекалась в слова, в ней звучала только любовь.

Иззи не раз качала головой и говорила:

— Взрослые — полные идиоты. Уж я-то постараюсь не вырасти такой идиоткой.

— Прекрасная цель, — сказала Сильвия, подумав: «Дай-то бог, чтобы ты прошла по жизни, не изведав горестей и разочарований. Возможно ли это?» Потом, осененная мыслью, добавила: — Вообще-то я уже давно записываю эти истории. Там много всего намешано, но, может, ты хочешь прочесть?

Иззи уставилась на нее. В кудрявом клане Падавано она немного выделялась — кудри у нее были темнее и более тугие. Лицо круглое и серьезное. Расспрашивая о маминой семье, она не проявляла никакого интереса к своему биологическому отцу. Когда ей говорили о нем, она отвечала, что ей без него хватает воспитателей, спасибо им всем большое, и уж если этого типа мама не хочет видеть в своей жизни, то и она тоже.

— Ты шутишь? Это же моя мечта!

Сильвия, не ожидавшая столь восторженной реакции, неуверенно рассмеялась. В ее рукописи было около трехсот страниц, которые на следующий день она отнесла в переплетную мастерскую. Иззи прочла рукопись, следующими читателями стали двойняшки.

— Это же здорово, — сказала Цецилия. — Знаешь, это надо опубликовать.

Сильвия ответила, что истории эти она пишет только для себя и родных, и Цецилия кивнула. Она и сама часто что-нибудь рисовала для себя, не на продажу, так что ей это было понятно. Джози прочла рукопись дважды; у нее не было братьев-сестер, и она погрузилась в историю семьи Падавано с не меньшим увлечением, чем Иззи.

Казалось, истории заполнили уже каждый уголок пока еще не обустроенного дома, а сестры вспоминали всё новые случаи. Они делились воспоминаниями, чистя стенные шкафы и расставляя кастрюли со сковородками. Иногда кто-нибудь из них припоминал смешное происшествие, а Иззи и Джози добавляли подробности, словно сами были его участницами.

Как-то раз они, сидя на полу гостиной, ужинали пиццей, и Эмелин сказала:

— Все эти истории заставляют меня вспомнить, какой я была. В основном в них речь о вас… — она кивнула на сестер, — и Джулии, но я вспоминаю все свои тогдашние мысли и чувства.

Сильвия и Цецилия улыбались, поощряя ее к продолжению. Эмелин редко говорила о себе, уделяя больше внимания окружающим. Она часто приводила домой детсадовских малышей и возилась с ними до прихода задержавшихся родителей. По натуре домоседка, вечера она охотно проводила вдвоем с Джози. Объединение двух домов (Иззи называла его супердуплексом), предлагавшее больше простора и комнат, населенных теми, кого она любит, подходило ей как нельзя лучше.

— И какие это были мысли и чувства? — спросила Иззи.

Уплетая пиццу, она сражалась в шахматы с Уильямом, единственным взрослым в семье, соглашавшимся на партию с ней в ее любимой игре. Иззи неизменно проигрывала, но старательно скрывала досаду, а Уильяму нравилась игра, в которой соперничество двух сторон за жизненное пространство напоминало ему о баскетболе.

— Я вспомнила, как сильно хотела стать матерью, — сказала Эмелин. — Ничего другого мне было не нужно.

Уильям привстал, собираясь выйти из комнаты. Разговор принимал слишком личный характер, а он всегда старался быть тактичным, оставляя сестрам их секреты.

Эмелин покачала головой — мол, нет-нет, сиди, и он остался на месте.

— Прошлой ночью мы с Джози говорили об этом. — Лицо ее пылало. — Мы собираемся подать заявление на опеку над новорожденными. Малышами, которые нуждаются в любви.

Джози сжала ее плечо.

— На практике это будет так: на два-три месяца мы берем на себя заботу о малыше, рожденном матерью с наркозависимостью или девочкой-подростком, затем патронажный совет возвращает ребенка биологической матери или подыскивает ему постоянный дом. Согласно исследованиям, — Джози, поклонница исследований, оживилась, — шансы младенца на здоровую благополучную жизнь увеличиваются примерно на пятьдесят процентов, если в первые три месяца жизни ему улыбаются и берут его на руки всякий раз, как он плачет.

— Чудесно! — сказала Сильвия. — Прекрасная идея, Эмми!

Цецилия расплылась в улыбке, глядя на сестру и Джози.

— Правильно! Надо найти малышовую качельку, которая так нравилась Иззи.

Девочка хмыкнула, бросив взгляд исподлобья:

— Говорят, младенцы хнычут с утра до ночи.

— Обещаю не делать из тебя няньку, — сказала Эмелин. — Ребенок будет спать с нами, ты его даже не услышишь.