Я – спящая дверь - Сигурдссон Сьон - Страница 27

Юноша: 15 октября 1962 года – ✝ 13 мая 1979 года

Юноша: 12 июля 1962 года – ✝ 8 декабря 1979 года

Затем на сцену вихрем врывается юноша, его танец так стремителен, что никто не замечает ампутированную выше колена больную ногу, загнавшую его в могилу меньше чем за два года. Мгновение спустя к нему присоединяется другой юнец, утонувший, когда его машина свалилась в воду с причала. В Исландии водительские права получают в семнадцать лет.

Юноша: 13 ноября 1962 года – ✝ 23 октября 1980 года

Этот нерешительно застывает на границе кружащихся световых точек, глядя вслед тем, что шли перед ним. Он погиб на строительстве гидроэлектростанции, оказавшись зажатым между бульдозером и турбиной. Наконец, он присоединяется к другим. Но не танцует.

Юноша: 31 мая 1962 года – ✝ 14 января 1981 года

Девушка: 14 июля 1962 года – ✝ 5 сентября 1981 года

Девушка: 23 мая 1962 года – ✝ 23 ноября 1981 года

Следующими из темноты выступают юноша и девушка, оба закончившие жизнь в дорожных происшествиях. Он входит слева – медленно, но легкой походкой, она появляется справа – покачивая бедрами, со скрещенными перед собой руками. В ее объятиях можно угадать очертания младенца – восемнадцатимесячного сына, погибшего вместе с ней. За ними показывается еще одна девушка, будто идущая со стороны зала, хотя зала как такового здесь нет, а есть только сцена. Девушка улыбается.

Юноша: 5 сентября 1962 года – ✝ 10 января 1982 года

Девушка: 6 июня 1962 года – ✝ 30 января 1982 года

Юноша: 3 октября 1962 года – ✝ 14 марта 1982 года

К общему танцу присоединяется девятнадцатилетний юноша, погибший в автокатастрофе вместе со своим единокровным братом. Это сто десятый умерший из родившихся в Исландии в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. По пятам за ним следует сто одиннадцатый умерший – это девушка, которая сама стала матерью меньше чем за год до своей смерти. В ее чреве вырос не только ребенок, но и опухоль, обнаруженная через три недели после родов. Опухоль теперь исчезла навсегда, но ребенок выжил. Последним к танцу на сцене присоединяется юноша, только что поднявшийся со своего смертного ложа в рабочем общежитии рыбацкой деревеньки. Он задохнулся ядовитым дымом, когда в его комнате вспыхнул пожар. Юноша оглядывается через плечо и всматривается в темноту позади него, но там пока никого не видно.

Снова четыре щелчка. Зеркальный шар темнеет.

В глубине сцены загораются лампы. Теперь видна вся толпа детей. Только что прибывшие подростки, юноши и девушки щурятся, прикрывая руками глаза, пока те привыкают к свету. Да, они узнают некоторых из присутствующих здесь.

Тринадцать новых голосов присоединяются к общему хору:

– Дорогие братья и сестры, родившиеся в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, мы ждем вас здесь.

Откуда-то доносится плач новорожденного младенца.

– Стать кем-то, иметь положение в обществе, родиться на достойном упоминания кусочке Земли, жить в знаменательные времена, быть вписанным в мировой сборник историй (пусть лишь один-единственный раз в этой ужасающе длинной книге и лишь одним только пространством между строчек, пробелом между слов, пробелом между буквами или просто пустотой внутри строчной буквы «е») – есть ли что-то более человеческое, чем такое желание? Разве не все мы жаждем быть чем-то, чувствовать, что мы есть, чувствовать, что другие замечают, что мы есть, замечают тот момент времени, когда мы есть? И если кому-то не повезло родиться на севере, вдали от войн, как пылающих на полях идей, так и громыхающих оружием в небе, на земле и на море, то что ему остается, кроме как использовать все хитрости и уловки, чтобы вчитать самого себя в сказания о героях, отыскать себе место в контексте вещей, вдумать себя в историю человечества, вплести себя в паутину всего сущего?

Ее звали Синей Нитью. Когда они впервые ее увидели, ее руки были синими от самых плеч до кончиков пальцев. Ногти были темно-темно-синего цвета, но чем выше по руке, тем светлее он становился, и, дойдя до подмышек, уже был блекло-голубым, пока постепенно не исчезал, растворившись в молочно-белой коже. День был летний, на ней была рабочая черная рубаха с отрезанными рукавами, и поэтому все могли это видеть.

Поверх рубахи она носила кожаную безрукавку, доходившую ей до середины бедер, на ногах – толстые льняные шоссы и грубые деревянные башмаки. Другими словами, она была одета, как мужчина-красильщик на своей работе, но так как ей было всего одиннадцать лет и она была дочерью мастера, никого не волновало, что она носит шоссы, а не юбку, как трудившиеся в мастерской женщины. Коль девочке удобнее иметь короткую стрижку и носить штаны, она вполне могла это делать, но при условии, что обернет ноги отрезком ткани и покроет голову платком, если к ним вдруг нагрянут церковные чиновники (возможно, им нужно будет посоветоваться с ее отцом о новом, более ярком оттенке красного цвета крови, истекающей из тела Христа на кресте, ибо нет ничего чудеснее, чем увидеть собственными глазами сияющий жизненный жар в этой самой крови, которую Он пролил для того, чтобы человечество могло процветать во веки веков), или когда она вместе с семьей потащится на какое-нибудь многолюдное сборище.

Итак, впервые ее увидели такой именно в компании коллег-красильщиков. А если добавить, что ее синие руки были чрезвычайно тонкими, даже до абсурдности тонкими (хотя, очевидно, достаточно жилистыми и мускулистыми, чтобы она могла наравне с мальчиками-подростками таскать в ткацкую комнату лохань за лоханью со свежеокрашенными мотками шерстяной и шелковой пряжи), то и получилось так, что ее прозвали Синей Нитью[41].

Имя прижилось и осталось за ней, когда два года спустя ее взяли на работу в ткацкую мастерскую. Иметь на месте опытного красильщика было очень удобно на случай, если во время срочного заказа неожиданно закончатся нитки определенного цвета. Красильня была расположена в целом дне пути от города, она стояла на берегу реки, терпеливо принимавшей в себя грязные стоки, а жуткое зловоние, сопровождавшее брожение красителей и кипячение в красильных котлах, в конце рабочего дня уносило бризом к самому морю. Поэтому Синяя Нить, отбывая к ткачам, прихватила с собой хороший запас красильных порошков, которых ей вполне хватило бы на несколько сезонов. Вдобавок она обустроила уголок сада за ткацкой мастерской, где на пышных грядках выращивала растения для изготовления основных цветов: вайду – для синего, марену – для красного, а также ту разновидность резеды, из которой получался солнечно-желтый цвет. А уж из этих трех она умела сдистиллировать все двести пятьдесят оттенков, необходимых для мастерской, где создавались столь замечательные и дорогие работы.

Понятно, что особый дар Синей Нити был связан именно с синей палитрой. Хотя окраска ее рук с годами потускнела, они, как и прежде, оставались тонкими, несмотря на то, что в более позднем возрасте она пополнела в других местах, а четкая градация от самых темных до самых светлых оттенков оставалась для ткачей лучшим ориентиром при работе с этим цветом – более сложным, чем все остальные. Его использовали в небесах, в доме Господа и ангелов, в одеянии Пресвятой Богородицы и в ее цветке барвинке, а также в гербах королей и королев, принцев и принцесс, которые, наряду с крепнущим классом буржуазии, были основными клиентами мастерской – заказывали изделия как для украшения собственных залов, так и для пожертвования церквям и монастырям.

После пяти лет работы штатным красильщиком и главной спасительницей мастерской Синей Нити исполнилось восемнадцать лет и ей, наконец, предложили место за ткацким станком. Впереди ждал особый заказ, самый крупный из когда-либо принимаемых мастером: серия огромных шпалер на шесть сюжетов в стиле мильфлер, изображающих благородную деву со львом и единорогом.