Я – спящая дверь - Сигурдссон Сьон - Страница 20

Но если кто-то из друзей становился литератором, он занимал особое место в их компании. Они всегда следили за тем, чтобы он подписывал для них свою очередную книгу, покупали по шесть, семь, восемнадцать экземпляров и презентовали их в качестве рождественских подарков своим замам и самым приближенным подчиненным, таким образом напоминая им, что и у их начальников тоже есть литературный дар, хотя используют они его не для писательства, а для успеха в других областях, где их способности дают им преимущество перед бездарными посредственностями. Да, пишущим талантам из их круга они будут всегда возносить хвалу, особенно каждые десять лет перед встречами выпускников, предварительно собравшись в доме самого на тот момент богатого из них, где они, пропустив по стопке и хихикая, будут вспоминать свое юношеское творчество.

Настоящим писателем или поэтом в их среде становился лишь тот, кто выбирал путь, о котором остальные с самого начала в глубине души знали, что в конце концов отвергнут его под давлением родни, невест или из-за грызущих сомнений в том, что их таланта хватит для успеха за стенами училища. Именно поэтому большинство членов их студенческого Общества тайных поэтов (так они называли себя, поскольку публиковались лишь под вымышленными именами – часто под несколькими и всегда полушутливыми) подалось в юриспруденцию, хотя кое-кто решил заняться экономикой с прицелом на политическую карьеру на правом фланге. В литературном плане им пришлось очень несладко, потому что за два года до них училище окончили целых пять писателей-поэтов, которым еще до выпуска удалось утвердить свои позиции в культурной жизни столицы. Двое из пятерки в возрасте всего лишь восемнадцати и девятнадцати лет опубликовали стихотворение и рассказ в престижных журналах, а остальные выступали со своими опусами на собраниях молодых социалистов, протестовавших против военной базы НАТО в Кéплавике. Всех пятерых время от времени видели сидящими в кафе с разными знаменитыми поэтами, все пятеро пьянствовали с Дáгуром Си́гурдарсоном[31] – как на городском кладбище, так и на склонах холма О́скьюхлид. Кто-то из них однажды подал Си́гфусу Дáдасону[32] пачку сигарет, которую тот уронил на пол в кафе «Мóкка», двое других проиграли Тóру Ви́льхьяулмссону[33] в армреслинге, а еще один в кéплавикском марше протеста не менее получаса шагал бок о бок с двумя мужчинами, и, кажется, это были «атомные поэты»[34] Э́йнар Брáги[35] и Йон О́скар[36].

Эйнар Браги: Ты плохо обут.

Начинающий поэт: Я… э… не…

Эйнар Браги: Нам еще двадцать километров топать.

Начинающий поэт: У… э…

Эйнар Браги: По-моему, это очень смело с твоей стороны.

Начинающий поэт: Да… э… да…

Эйнар Браги: Ты так и пришел – в легкой одежде и без варежек?

Начинающий поэт: Я… э… хочу внести свой вклад…

Эйнар Браги: Тут с процессией едет автобус.

Начинающий поэт: Да?

Эйнар Браги: Там дают какао и вергуны. Небольшая передышка не помешает.

Начинающий поэт: Спасибо, я пойду, проверю, э… я проверю…

Эйнар Браги (повернувшись к Йону Оскару): Он пришел на марш в лакированных туфлях и легком плаще.

Йон Оскар: Ты о чем?

Следующим летом писатель Гвýдбергур Бéргссон[37] взасос целовал этого начинающего поэта в баре «Нойст».

Статус пятерки был позже подтвержден критиком газеты «Народная воля», который в своем ежегодном литературном обзоре включил двоих из них в список подающих надежды авторов. Он называл их не студенческими, а молодыми поэтами, а это означало, что им удалось, пусть и одной ногой, ступить на нижнюю ступеньку лестницы литературного почитания. Поскольку критик упомянул лишь одного из двух публиковавшихся в журналах, считалось, что и остальные, не попавшие в обзор, находятся на одном уровне со своими товарищами и тоже являются молодыми поэтами.

Короче говоря, вместо того чтобы конкурировать со своими предшественниками на страницах училищной газеты, публикуя стихи, рассказы и одноактные пьесы под своими настоящими именами, Хроульвур и его друзья из Общества тайных поэтов стали придумывать себе странные и даже дурацкие псевдонимы в надежде создать диссонанс между качеством произведения и именем его автора. Таким образом им удалось привлечь к себе больше внимания, чем обычно, и люди, которые просматривали печатные издания учебных заведений в поисках новых блестящих талантов, даже говорили что-то в духе: «Конь Коневич отнюдь не меньший поэт, чем С.», «Я нахожу рассказы Синьг Синьг Ри гораздо смешнее, чем рассказы Т.», «Этот монолог Астролябии великолепен и намного превосходит писанину П.» и тому подобное. Сам генетик чаще всего подписывал свои работы псевдонимами Аполлон XVIII или Черный Стул. Однако все ухищрения оказались напрасными, никто из них не обрел известность, они так и остались теми, на что указывало название их группы: тайными поэтами.

Будучи сыном известного в стране коммуниста, Хроульвур был белой вороной в компании ребят из буржуазных семей. Те в свою очередь считали, что водить с ним дружбу было с их стороны проявлением храбрости. В доме, где рос Хроульвур, бывали почти все знаменитости левых взглядов: ученые, издатели, профсоюзные лидеры, члены парламента, композиторы и писатели. Его отец брал у них интервью для печати и радио, сочинял для них речи и писал положительные отзывы об их работе. Однако в разговорах с друзьями будущий генетик говорил об этом с пренебрежением – не хотел, чтобы те знали, как он впитывал каждое слово, сказанное этими выдающимися личностями, как упражнялся подражать их голосам и жестам, когда был один в своей комнате или по пути в школу.

Решающий поворот в его литературной карьере произошел в то утро, когда он как бы невзначай оставил свежий номер газеты на кухонном столе в надежде, что ее прочтет его старший брат. Там, на двадцать первой странице, в ее середине, в правой колонке, было напечатано стихотворение «Возвращение домой», окруженное черной рамкой и подписанное псевдонимом Дональд Мрак.

Брат заглотил наживку. Хроульвур исподтишка наблюдал, как тот, загребая кашу ложкой в правой руке, левой переворачивал газетные страницы. Оба старших брата Хроульвура в свое время входили в состав редколлегии этой же газеты, но тот, который теперь ее перелистывал, был еще и шестым членом вышеупомянутой пятерки молодых поэтов, пока те, по его словам, не превратились в эстетических фриков. Теперь он был одним из лучших студентов факультета исландистики.

Склонившись над тарелкой, будущий генетик изо всех сил изображал равнодушие. Брат начинал жевать медленнее, если что-то в газете привлекало его внимание, а когда дошел до стихотворения на двадцать первой странице, его челюсти, казалось, и вовсе замерли.

Вернемся мы к истокам:

Отчий дом в руинах.

Цветет вода в колодце. Высох дуб.

Но можно броситься с карниза крыши вниз.

Хватает глубины в гнилом колодце.

Глаз выхватит на мертвом дубе ветку, что выдержит наш вес.

Домой! О, да!

Нам суждено найти домой дорогу.

Когда брат доел кашу, просмотрел газету и встал из-за стола, не сказав ни слова, Хроульвур уже не мог сдержаться.

Что он думает? Как, по его мнению, справилась редколлегия? Правда ведь, статья о государственной церкви хороша? А интервью с Áтли Хéймиром Свéйнссоном? Давно пора было взять интервью у современного композитора!

Да, брат согласился, что в газете было много хорошего, хотя статья о церкви могла быть порезче, а некоторые вещи, на его вкус, отдавали детской наивностью.