Тоска по окраинам - Сопикова Анастасия Сергеевна - Страница 18

Мой костюм был полностью готов еще месяц назад: жилетка, карманные часы Базилевса на бутафорской цепочке («только попробуй потерять, Джонатан»), черные отглаженные брюки, накладная бородка с усами, начищенные утром до блеска туфли. Я аккуратно повесил вещи, поставил отдельно обувь и вышел в фойе – выпить противного кофе, съесть жирную майонезную пиццу, покурить и размять лицо перед громадным зеркалом в туалете.

Вернувшись, я замер в дверях – посреди «гримерки» стояла Ася. Вокруг вился Базилевс, обматывая ее в цветастую ткань наподобие савана, от подмышек до пят. Из-под ткани, впрочем, торчали мыски ее красных лакированных кроссовок.

– Я нашел нам статиста! – радостно пояснил Базилевс. – Представляешь, Оля сегодня, как назло, заболела – а Асю я встретил на втором этаже минут пятнадцать назад…

– Я туда на уроки русского хожу, – спокойно пояснила Ася.

– Ну да, ну да, только не дергайся. Удачно, в общем, получилось.

Кивнув Асе, я прошел на свое место и сел с Широквашиным. Он тоже наблюдал – не то за изящными, легкими прикосновениями Базилевса, который творил искусство из ничего, не то за волнующим, похожим на амфору силуэтом Аси, замотанной в красный шифон. Базилевс заставил ее поднять волосы наверх и держать их рукой, пока он закалывает булавки, – я любовался шеей, гладкостью плеч, черными завитками на затылке, беззащитно торчащими позвонками…

Прогон прошел гладко, Вадик усадил нас на левую сторону зала – когда он бывал в гневе, нам доставалась правая, для младшего курса. Я устроился в третьем ряду, рядом со мной – черт знает как – оказалась Ася. Сказавшая всего два предложения (не запнулась и не забыла, молодечик), Ася, кажется, загордилась и, ни на секунду не задумавшись, уселась рядом со мной, посреди старшей группы.

Вадик принялся проповедовать.

– Я только не понимаю, – говорил он с усмешкой, – почему вы вдруг решили играть в крутых. Просто какие-то бездны пафоса у нас тут вскрылись, посреди чеховской-то сатиры. Знаете, как в нашем драмтеатре, – сам Вадик служил в конкурировавшем тюзе, – когда они говорят «чайник»… Нет, вот так: «чай-ннн-ник», – он притворно всхлипнул и покачал головой. – Понимаете?

Ася внимательно слушала – так, будто это имело к ней отношение.

– Штука вся в том, – распалялся Вадик, – что сцена – это такое… Некрасивое. Идиотское, в сущности, занятие. Прыгать чего-то… Изображать – не всегда то, что нравится, изображать. И не всегда то, что надумываешь, – а то, что скажет режиссер. Но если ты не готов выйти вот сюда, – от ткнул указательным пальцем в сторону сцены, – выйти и выложить всё, всё, что есть у тебя, ничего себе не оставить…

Взгляд Вадика остановился на мне, он на секунду замолк, удивленно вскинув брови.

– То и не надо вообще этим заниматься, – закончил он мысль. – По-другому просто не бывает.

Я понял вдруг, что его так поразило: Асина голова лежала у меня на плече.

Вот так мы и помирились. Ася оттаяла, ничего не объясняя, – стала такой же едкой и смешной, как прежде, сплетничала и кривлялась больше обычного. При этом чувствовалось, что она настороже (например, перестала брать меня под руку, шла всегда на расстоянии).

Я боялся нарушить хрупкий мир вопросом, который интересовал меня больше всего. Один раз я все-таки попытался сказать нечто вроде «ну, как тогда у Лумпянского» – Асино лицо вмиг ожесточилось, замкнулось. Больше я не пытался выяснить отношения; бог с ней, пусть будет, как она захочет. Лишь бы не убежала опять.

Радовался, что мы можем снова гулять, пару раз принес ей цветочки: одну красную розу и потом три тюльпана в шуршащей целлофановой упаковке на скрепках. «Спасибо», – кивала Ася, и потом не знала, куда их деть, – норовила забыть на скамейке, небрежно размахивала ими, опустив, как пакет, пыталась оставить в подъезде за батареей. Розу, как потом призналась, она пронесла домой в рукаве и бросила в шкаф, чтобы мама не задавала лишних вопросов. Наутро цветок скукожился, бутончик осыпался, и Ася отнесла ее на помойку, пока родителей не было дома. Не постеснялась мне рассказать, да. Замечательно.

А потом я стал тяготиться – ожиданием, неизвестностью. Мне казалось, что стоит немножко привыкнуть друг к другу снова, как она сама заведет нужный разговор, ну или я пойму, что можно идти на сближение – без опасности, как говорится, для жизни.

И еще мне отчаянно хотелось ее поцеловать снова. В красной жирной помаде, которой она красила губы для этюдов, в розовом блеске, к которому липли ее волосы, без всего вообще, голые губы – это было бы самое лучшее. Я думал об этом и разглядывал ее рот дольше обычного – Ася ловила этот взгляд и испуганно отшатывалась. Ранило.

Как-то под вечер мы пришли в «Алые паруса», старый заброшенный парк. Ходили туда-сюда мимо скомканного железа аттракционов, она пинала ногой сосновые шишки, пару раз пробегали белки.

– Надо было взять с собой семечек… Или что они там едят?

– Ты что, – с важным видом отвечал я. – У белок же бешенство!

Мы дошли до «Солнышка»: карусель с нарисованной рожей солнца по центру, на железной пластине, а кругом – лучи-кабинки, которые качались и двигались по кругу, типа колеса обозрения. Солнце злобно улыбалось, показывая единственный зуб – как какой-нибудь маньяк из книжек Стивена Кинга. Кабинка с номером восемь была опущена почти вровень с землей.

– Присядем? – предложил я.

В кабинке умещались два красных сиденьица, друг против друга. Сесть вместе не получалось – сидения были слишком короткие. Я устроился напротив, колени пришлось сдвинуть набок, на сорок пять градусов к телу, плотно прижав ноги одна к другой. Замерзшие руки я держал в карманах, щупая гладкий рельеф зажигалки. Таким же образом напротив меня устроилась Ася.

Впервые за прошедший месяц мы оказались так близко друг к другу. Она не поднимала головы и молчала; мне стало стыдно и волнительно. Терпеть больше не было сил.

– Ася, – позвал я. – Ася, послушай, ты мне нравишься.

Она молчала.

– Ты даже ничего не скажешь?

Ася подняла голову и, избегая смотреть на меня, вздохнула.

– Ты мне тоже нравишься… Джонатан. Но нравишься, ну… как друг… Как собеседник, что ли?

«Я дурак, я полный кретин», – подумал я. Надо было мне тогда встать и уйти, и больше не возвращаться, и не звонить ей, и, может, даже студию бросить – хотя перед премьерой я не смог бы… Но сколько проблем бы это решило!

– Ну а, – я сглотнул и все-таки продолжил, – а помимо этого? Хоть немножечко, а?

«Иначе чего было со мной обжиматься у Лумпянского на подоконнике», – продолжил я мысленно, но не произнес вслух.

– А больше этого – нет. В смысле, как парень – нет.

Ася подняла глаза и, наверное, заметив мое отчаяние, быстро добавила:

– Ну, может быть, каплю.

Капля – это уже неплохо. Вода камень точит, так говорят?

Мы посидели молча еще немного. Я запрокинул голову к выцветшему наркоманскому солнцу. Ася мотала головой, осматривая следы величия: разбитый белый кораблик с красивым названием «Юнга», дорожки для машинок-ралли и традиционную для любого парка венецианскую карусель с расписными лошадками.

– Говорят, – я кивнул на лошадок, – что там внизу есть дверца и потайная комнатка, где видимо-невидимо лежит этих лошадок списанных. Если найдем ключ, можем проверить.

Ася усмехнулась.

– Ага, а еще зомби бывших работников и полная «Синяя борода».

– И кентервильское привидение! – подхватил я.

– Точно.

Мы помолчали еще. Ася потупила взгляд, обхватила руками колени.

– Скучно мне, Миша, – тихо сказала она. – Грустно.

Помедлив, я осторожно взял ее за подбородок и приподнял лицо к своему. Она продолжала смотреть вниз. Я придвинулся и позвал:

– Ася…

– Не надо, Миша, – сказала она. – Пожалуйста, не надо.

Я опустил руку. Свидание кончилось.

Показали Чехова. Публика, состоявшая из воспитанников других студий, наших родителей и друзей (за меня отдувались вторые), была в восторге. Аплодировали как сумасшедшие, топали и надарили цветов. Может быть, с цветами всё подстроил Вадик, потому что досталось даже мне: связка красных тюльпанов с мясистыми листьями бутонов. Я помахал букетом в зал, где сидела и Ася: с блестящими глазами, довольная, она даже показала мне – лично мне! – палец вверх. Премьеру отмечали в маленькой гримерке, Зинаида Дмитриевна и Назя накрыли «сладкий стол» – печенье, зефир, лимонные дольки в сахаре, пакетики дешевого чая и соков.