Семья - Тосон Симадзаки - Страница 78

— Приехать в Нагою и не посмотреть, как танцуют здешние девушки, — просто непозволительно, — сказал Морихико, когда перестали говорить о серьезном, и позвал служанку. — Гости хотят посмотреть танцы. Да скажи бабке, чтобы пришла играть на сямисэне, — приказал он, улыбаясь.

Сёта тем временем становилось все хуже. Когда днем родные собрались у него в больнице, сиделка как раз обтирала ему руки и ноги. Он был так худ, что было страшно смотреть. Он ничего не ел, то ли из-за тошноты, то ли ему просто уже не хотелось. Он позвал к постели Санкити и старшего брата Тоёсэ и в присутствии матери и жены отдал последние распоряжения. Он сказал, что, может быть, найдутся люди, которые поймут, что хотел он сделать для своей семьи. Тоёсэ он просил подольше пожить с матерью и помогать Косаку вести дела. Ему жаль, что он дал ей так мало счастья. Временами его слабый голос вдруг начинал звенеть от волнения. Тоёсэ слушала, закрыв лицо руками.

— Ну, как ты чувствуешь себя сегодня? — спросил Санкити на третий день по приезде, придя в больницу.

— Никак не чувствую... — Руки Сёта, тонкие и прозрачные, бессильно лежали поверх белой простыни. Глаза стали огромными. — Теперь мне все равно...

Он, видимо, понимал, что дни его сочтены. И говорил, как всегда, спокойно.

В воздухе, пронизанном солнечным светом, пейзаж, писанный акварелью, казался живым. За окном вдалеке белели на голубом небе облака. Веял легкий, освежающий ветерок. Санкити подошел к окну, посмотрел на больничный сад и вернулся к постели больного.

— Как ты считаешь, Сёта, не начать ли мне роман о твоей жизни? Мне почему-то хочется написать о тебе.

— Напишите, пожалуйста, дядюшка. Непременно напишите. Хороша ли моя жизнь или плоха... — Он слабо усмехнулся одними уголками рта.

Им почти не удавалось остаться в больнице вдвоем. Сейчас Тоёсэ ушла мыть посуду. Косаку где-то задержали дела. Санкити начал рассказывать, как просил одного знакомого сообщить Мукодзима о его, Сёта, болезни. В это время в палату вошла о-Танэ.

— Подожди, сестрица, немного в коридоре, — попросил Санкити. — Мне надо что-то сказать Сёта.

О-Танэ улыбнулась и вышла.

— Так вот почему от нее так давно нет никаких известий, — сказал Сёта, узнав, что Мукодзима больна. — До этой весны мы еще переписывались. А потом вдруг она замолчала.

— Картины, которые висели в твоей комнате в Комагата, теперь у меня. Когда я вернусь, я пошлю ей одну на память о тебе.

— Пошлите, дядюшка, и передайте ей от меня привет.

Санкити вышел в коридор, стараясь, чтобы лицо не выдавало волнения. Там он встретил Косаку и Тоёсэ. Он сказал им, что за о-Танэ он больше не беспокоится.

— Да, мама держит себя в руках. И мне легче от этого, — сказала Тоёсэ. — Но ведь сердце-то у нее немолодое, и больное к тому же.

Санкити с Косаку прошли по коридору до лестницы на второй этаж. Там никого не было.

— Тацуо сообщил?

— Пока нет, но, если случится самое худшее, сообщу.

— Это правильно.

Они стояли, прислонившись к перилам. Косаку говорил, что его тревожит Тоёсэ. Сейчас она ухаживает за Сёта, как и подобает доброй жене. Но не похоже, чтобы она собиралась вернуться в дом Хасимото.

Санкити больше не мог оставаться в Нагое. Весь последний день он не отходил от постели Сёта. Ничто не говорило, что болезнь может принять критический оборот. И Санкити решил вернуться в Токио.

— Ну, до свидания, Сёта. Прости, что не могу побыть с тобой подольше, — сказал Санкити, наклонясь к больному.

Сёта протянул дяде горячую, влажную руку. Долго длилось рукопожатие дяди и племянника. Когда Санкити сделал шаг от постели, Сёта вдруг опять схватил его за руку.

— Я соберусь с силами и, вот увидите, выкарабкаюсь. Я еще увижу вас, дядя. — Он крепко, как мог, сжал руку Санкити. По его лихорадочно горящим щекам текли слезы.

— Ну, конечно, конечно, — утешала его, как ребенка, о-Танэ. И вдруг отвернулась и закрыла лицо ладонями. В соседней комнате, опустив голову, сидел Косаку.

В дезинфекционной в конце коридора Санкити тщательно вымыл руки. Попрощался с о-Танэ, Косаку и вышел из больницы.

Родные, собравшиеся у Морихико, говорили:

— Ну нет, Сёта еще не умрет ни через десять, ни через двадцать дней. Но все-таки ему следовало бы написать завещание.

Санкити покинул Нагою в тот же вечер. Собиралась гроза. Невысоко в черном небе сверкали молнии, освещая яркими вспышками окна вагона.

«Я еще увижу вас, дядя!» — звучал в ушах Санкити голос Сёта. Было начало июня.

Вечером девятого числа Санкити получил телеграмму, что Сёта скончался. Кремация должна быть в тот же вечер. Санкити протянул телеграмму жене. Муж и жена посмотрели друг на друга.

— В этом году мне исполнится тридцать три года, — тихо сказала о-Юки. — Тяжелый год. Вдруг я не вынесу родов и последую за Сёта-сан?..

Она достала из шкафа шкатулку с фотографиями, нашла большой, по пояс, портрет Сёта, сделанный, когда он еще работал на Кабуто-тё, поставила его перед табличками с именами умерших дочерей и зажгла свечу.

— Как пусто вдруг стало. — Санкити огляделся кругом. — Помнишь, Сёта и Тоёсэ любили приходить к нам, посидеть у жаровни, поговорить. Ничего этого больше не будет. Отошло в прошлое... Но возле нас есть и новая жизнь — о-Ай с мужем, о-Сюн. Да и о-Фуку с Цутому переехали в Токио.

Ночь была душная. Ни ветерка. О-Юки, которая опять ждала ребенка, с трудом выносила эту внезапную жару. Санкити тоже не мог уснуть — тело точно обволакивало горячим паром. Супруги говорили полушепотом, глядя время от времени на разметавшихся во сне детей. Вспомнили Сёта, Цутому, о-Фуку и еще многое из далеких, невозвратных дней.

— Когда я думаю о себе, — тихим, серьезным голосом, идущим от самого сердца, говорила о-Юки, — мне кажется, что мою жизнь прожили три разных человека. Первый — это я совсем маленькая, второй — я хожу в школу. А третий — его жизнь началась после замужества. Это были три совсем разных человека, а между ними — пропасть... А знаешь, когда я была маленькая, я только и делала, что плакала...

Они задремали, потом опять проснулись. Жара не давала покоя.

— Который час, о-Юки? Должно быть, скоро рассвет? Сейчас, наверное, горит наш Сёта вовсю...

Санкити открыл ставень. Была еще глубокая ночь.

СЛОВАРЬ

Бон-одори — массовый танец, пляска, исполняющаяся во время буддийского праздника Бон — дня поминовения усопших предков.

Бэнто — завтрак или обед, который берут с собой, уходя из дому на работу, прогулку и проч, (обычно в специальных коробках — бэнтобако).

Вараби — многолетнее горное растение Latins culum, листья которого идут в пищу.

Гэта — распространенная национальная обувь, представляющая собой деревянную подошву с двумя поперечными подставками высотой четыре-пять см.; держится на ноге на двух ремешках, в один из которых продевается большой палец.

Даймё — владетельный князь, феодал.

Дзэн — легкий переносной столик для еды.

Какэмоно — картина, написанная акварелью или тушью на бумаге или на шелке в форме продолговатой, висящей вертикально полосы, концы которой прикреплены к деревянной или костяной планке.

Когаси — мука из поджаренного ячменя.

Марумагэ — прическа замужней женщины, чаще всего новобрачной.

Мисо — тестообразная масса из перебродивших соевых бобов, распространенный продукт, употребляющийся для приготовления супов, консервирования овощей, в качестве приправы.

Мон — самая мелкая денежная единица в феодальной Японии.

Монцуки — парадный национальный костюм (кимоно) с фамильными гербами (черное кимоно с белыми гербами на рукавах и воротнике).

Ни-сан, ани-сан — старший брат, вежливое обращение к старшему.

Рё — денежная единица в Японии.

Ри — мера длины, равная 3,9 км.