"Фантастика 2024-183". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Кронос Александр - Страница 1569

Тот смотрит на меня бешеным взглядом, но снова не кидается. Разворачивается, касается домофона магнитным ключом и уходит.

— Шустро Катюха ему ключ сделала, — хмыкнул Олег.

Я не отвечаю, касаясь пальцем ссадины на губе. На пальце остается кровь.

На нас никто не смотрит — старушка с ребенком ушли в соседний двор либо увидев драку, либо даже раньше, чем Илья на меня кинулся. Из окон подъезда нас не увидишь — стоим под самым козырьком. От взглядов из соседнего дома защищает крона могучего тополя.

Поднимаю кошелек, провожу ревизию.

— Стоило оно того? — тянет ладонь Олег. — Проиграть какому-то додику с фиолетовыми волосами.

Вручаю ему тысячу. Еще пять отойдут Кате, и вот мой заработок — одиннадцать. С предыдущими честно заработанными деньгами хватит, чтобы снять квартиру и наконец съехать от ненавидящей меня мачехи.

Я снова коснулся губы. Все еще кровит, и во рту солоно. Хорошо, зуб не шатается.

— Я не считаю, что семнадцать тысяч за ссадину — это проигрыш. Считай, будто мне заплатили за слитый бой.

— Не думал стать щипачом на постоянной основе? — снова предлагает Олег. — У тебя талант.

Я видел людей, которые занимались «этим» на постоянной основе. Правда, в конце-концов все они уезжали в зарешеченном ПАЗике в СИЗО.

Кошелек с картой и правами кладу рядом с мусоркой. Трогаю скулу — та тоже болит. И когда достать успел?

— Не хочу заниматься этим постоянно… Ладно, пойду пока домой, приведу себя в порядок.

На то, чтобы обработать губу хлоргексидином и жирной антибактериальной мазью, ушло минут пять. Скула вроде не опухла, хотя при надавливании пальцем пульсировала болью. Ну и ладно.

Ухожу в свою комнату, падаю на кровать.

Значит, с квартирой решено — хватит снять какую-нибудь однушку, если кто-то все еще сдает без залога. Но придется зарабатывать на второй месяц проживания, на еду и одежду. Устроиться в мастерской, или поискать работу получше?

Мои размышления прервала открывшаяся дверь комнаты. На пороге стояла мачеха — лохматая женщина сорока трех лет, в потрепанном старом халате, доходящем до коленей. Я был бы рад, если бы халат доходил до пола и укрывал худые ноги с выпирающими узловатыми венами.

Новая жена отца ненавидела меня лютой ненавистью. Не шучу, ее действительно едва ли не дрожь била в моем присутствии. Думаю, не в первую очередь потому, что ребенка у нее с отцом завести не вышло, а я у него был, и моих родов она отменить не могла. Спорю на сотню, что и сейчас мачеха найдет, к чему прикопаться.

— Хоть бы в комнате убрался, позорище, — привычно процедила она. А потом пригляделась. — Ля! Уже где-то подраться успел⁈

Я всегда был позорищем в ее глазах. Я слушал позорную музыку, мои вкусы в одежде были недостаточно хорошими, а порядок в комнате был недостаточно порядочным. Серьезно — все вещи на своих местах, пыли нет. Чего еще ей нужно?

Такое ощущение, что мачеха всегда рядом, чтобы запомнить мои ошибки. Стоит зазвенеть тарелкой о тарелку, или не дай бог — разбить что-то, и эта женщина уже в шаге от тебя: нависает над тобой, орет чтобы был аккуратнее. Или заводится сильнее — кричит, что я всего лишь паразит, который высасывает из нее деньги, нервы и душу, а когда слов не хватает, под руку идет ремень отца, скрученное мокрое полотенце, шнур от мультиварки и десятки других вещей, весьма удобных для избиения подростков. Такое отношение продолжалось до семнадцати лет, но потом я взбесился и отобрал у нее шнур, содрав кожу с ее ладони, вокруг которой она этот шнур и обмотала. Больше она меня бить не пыталась.

Единственное, что мне в этой ситуации нравится — что сестра не оказалась на моем месте, а осталась при разводе с матерью. Но иногда я даю слабину, и возникает желание хотя бы на неделю поменяться с ней ролями и жизнями.

Школа была моим оазисом спокойствия, но завтра я пройдусь по родным коридорам в последний раз, сдам экзамен, а потом будет целое лето, полное поисков работы и самой работы.

В первую очередь нужно снять квартиру или хотя бы комнату, где буду жить во время учебы, и наконец вздохнуть спокойно. Куда важнее, что когда я буду на работе, меня не будет здесь. За это я обожаю лето — можно пропасть где угодно, хоть на весь день.

— Хоть бы с девочками погулял, — опять выдала она по инерции.

Иногда у меня возникало ощущение, что мачеха: скрипт, цель которого не дать мне спокойно жить. Сыплет заученными и заевшими фразами, не вкладывая в них никакого смысла.

Но следующая фраза разбила это ощущение. Пластинка матери сменилась другой.

— Слушай, я чего зашла. Семеныча из третьей квартиры звонил. У него племянник есть, которому мотоцикл подарили, Судзуку. Только он куда-то врезался, и мотоцикл стал плохо работать — какой-то дребезг появился, что ли. Я так и не поняла, что случилось с мотоциклом, но Семеныч говорит, что готов за решение проблемы отдать пятнадцать тысяч. Десять тебе, пятерку мне. Ты как?

Я помню Семеныча. Год назад этот мужик решил разгрести свой сарай, который называл гаражом, и среди прочего хлама вывез мотоцикл Минск. Красное советское чудо техники пылилось в сарае Семеныча кучу лет. Возможно, оно появилось там задолго до моего рождения. Так как у дядьки Семеныча руки росли из задницы, мотоцикл с ключами в замке зажигания отправился на свалку, откуда я с Олегом его вернули.

У меня были карманные деньги, накопленные с шабашек в автомастерской. На них я купил новую цепь, с помощью Олега почистил карбюратор, поменял камеры. Разобрал, почистил, смазал, собрал.

На починку железного коня ушло две недели — пришлось отшкрябывать ржавчину с деталей, красить, и все это под присмотром Семеныча. И вот, когда наступил он, день икс, канистра бензина уже была разбавлена маслом, а мы — эмоционально готовы откатать все десять литров в первый же день. Мы нарезали круги сначала по двору, потом, осмелев, по пыльным грунтовым дорогам: счастливые и беззаботные. Подсчитывали, сколько теперь стоит мотоцикл, и можно ли продать его и купить уже два раздолбленных, чтобы починить их и ездить вместе уже на своих, личных.

Мы сожгли весь бензин и приехали к дому поздним вечером. Счастливый и довольный, поднялся в квартиру и увидел Семеныча, ждущего меня за столом. Пожилой хрен пробурчал «молодцы», забрал с помощью мачехи ключ и загнал мотоцикл обратно в свой сарай. А отец, вернувшись под полночь с работы, еще пожурил, что мы могли разбиться, и вообще на мотоцикле без прав гонять нельзя.

Тогда-то я понял, что быть честным — невыгодно, а вот быть хитрым и скользким, как Семеныч — вполне. Тогда-то я и начал тренироваться таскать бумажники. Правда, применял свой талант всего трижды, если не считать моментов во время прогулки своей компанией, когда я то и дело отдаю друзьям их ключи и телефоны.

Так вот, о Семеныче. Что было потом с железным конем, не знаю — либо до сих пор там стоит, либо уже кому-то продан. Да и не важно — дел я с этим жадным говном иметь не буду. Если бы он хоть тысяч пять дал нам за работу, мы были бы в маленьком плюсе и такой несправедливости не чувствовали.

— Не хочу.

— Послушай, это деньги! — взвинченно начала мачеха. — Тебе разве не нужны деньги? Конечно нужны! Я знаю, ты спишь и видишь тот день, когда съедешь отсюда. Или ты боишься, что я тебя обману?

Денег у меня сегодня стало чуть больше, так что нужны они чуть меньше. Тем более, я не верю в щедрость Семеныча.

А вот насчет честности мачехи ничего не могу сказать. Как бы она себя не вела, какими бы ни были наши отношения, но деньги, оставленные в моей комнате как на виду, так и в бумажнике в шкафу, ни разу не пропадали и даже не передвигались. Я мог спокойно хранить заработанное без боязни, что проспонсирую ее алкоголизм. Минусами мачехи можно исписать целый лист, но в вещах она не рылась и денег не брала. Возможно, что не от честности, просто ждала удобного случая и не рисковала красть по мелочам.

Другое дело, что Семеныч может надуть мачеху и ничего не заплатить. И та будет требовать не слишком настойчиво — ей ведь достанется пятерка, а мне, ненавистному, целая десятка.