Из бурных волн (ЛП) - Лейн Вал И. - Страница 63

«Я верю, что наша семья проклята».

Я прокручивала эти слова в голове, впитывая их, остановившись на одном конкретном слове, от которого, казалось, не могла избавиться последние несколько недель, — «проклята».

Судя по всему, ни один из моих предков не имел ни малейшего понятия или даже упоминания о том, как использовать это ожерелье. Знали ли они вообще, что это такое? Откуда оно вообще взялось? Неужели мне тоже суждено умереть от собственной глупой руки, прожив всего полжизни, страдая от все усиливающихся галлюцинаций? Я перевернулась на другой бок, полностью побежденная. Было три часа ночи. Мне хотелось, чтобы Майло был рядом со мной, как в ту ночь, когда мы планировали ограбление. Я не смогла сдержать слез, даже когда крепко зажмурила глаза. Я была бессильна уберечь себя от потери всего — моей мамы, Майло и, в конце концов, даже самой себя. Наши судьбы были предрешены, и, как и у всех до меня, я ничего не могла с этим поделать.

Когда я проснулась, рассвет только-только проглядывал. Как и небо, мой разум стал яснее. Я могла думать. Я глубоко вздохнула.

Окруженная разбросанными бумагами, блокнотом и дневником, все еще открытым на последней странице, я медленно села. Письмо, которое я распечатанное, подписанное «Г», лежало прямо у меня на коленях. Протирая заспанные глаза, я напряглась, чтобы прочитать его в последний раз, с новым интересом и способностью мыслить немного яснее. Оно было датировано 1796 годом, и это была самая старая запись, которую мне удалось найти, если не считать даты рождения Марины Сэмюэлс, которой было адресовано письмо.

Когда я внимательно изучала страницу, то заметила зернистую текстуру вокруг подписи, которой раньше не замечала. Подпись была очень неровной и едва заметной, но в названии было нечто большее, чем то, что я смогла увидеть на первый взгляд.

Заинтригованная, я вернулась к PDF-файлу письма на ноутбуке и увеличила подпись. Там определенно было что-то еще, поэтому я увеличила область подписи и перепечатала. После печати надписи на бумаге стали еще более заметными, чем на экране компьютера.

Присмотревшись, я поняла, что не смогу разобрать название полностью невооруженным глазом, и решила воспользоваться одной из своих микро-кисточек, чтобы растушевать тени, оставшиеся от подписи. Как я уже много раз делала раньше, я обмакнула кисть в немного воды, будто собиралась добавить несколько конечных деталей к акварельной картине.

Когда каждый маленький изгиб букв стал более четким, я почувствовала, как ледяной холод пробежал по моим венам. Я поняла, что «Г» — это вовсе не «Г», а скорее «К» соединенная со строчной буквой «o». Пробел, за которым следует «д». Там были две пропущенные буквы, которые полностью стерлись, так что мне пришлось дополнять их своими догадками. Но я проследила за едва заметным рисунком последних нескольких букв, изо всех сил стараясь, чтобы мои дергающиеся пальцы не дрожали от напряжения. Я следила пристальным взглядом за тем, как подпись медленно обретает форму под кончиком кисти. Когда я воспроизвела последнюю гласную единственного слова, у меня внутри все перевернулось, а в груди что-то сжалось. Я забыла, как дышать. Комната закачалась, будто я снова оказалась на корабле, и меня подбрасывало течением. Я не могла оторвать взгляда от конечного продукта, от подписи, которую я написала.

Ко…д…лия.

Нетрудно было догадаться о двух пропущенных буквах посередине. Я добавила их в соответствии с очевидным, затем недоверчиво уставилась на имя на странице: Корделия.

35. Покинуть корабль

Хорошо, что я сидела на кровати, потому что, если бы стояла, то пошатнулась бы от шока. В моей голове пронеслись все возможные оправдания, чтобы убедить меня, что я ошибаюсь. Это имя могло быть каким угодно другим. Возможно, я просто неправильно обвела его. Возможно, я видела то, чего там не было.

Но что-то в моей душе подсказывало, что, напротив, это имело смысл. По какой-то причине, каким-то образом, проклятие, обрушившееся на Вальдеса и его команду, и проклятие, обрушившееся на мою семью, были одним целым. Я все еще не совсем понимала, почему и как. Я только поняла, что все началось с одной мстительной русалки, которая вполне могла быть моей седьмой прабабушкой.

Но в одном я была абсолютно уверена: сейчас у меня появилась причина разрушить проклятие Вальдеса больше, чем когда-либо. Это и мое проклятие тоже. Это единственный способ спасти всех, кто был мне дорог. Если я этого не сделаю, их всех продолжит постигать та же участь, которая повторяется над ними веками.

И если мама собиралась выжить, я не могла больше терять времени. К черту День Благодарения. Он все равно уже прошел. Я должна была вернуться в Константин. Я должна была собраться с мыслями и разрушить проклятие, не важно, насколько сильно это разобьет мне сердце, если я позволю Майло уйти навсегда. Я должна была освободить его измученную душу. И должна была спасти маму от нее самой и от ее снов.

Только одна проблема стояла на моем пути. У меня не было возможности вернуться в Константин. Билет на самолет можно было купить только в пятницу, но я не думала, что это может подождать еще два дня. Мой джип вернулся во Флориду.

Я лихорадочно искала на веб-сайтах авиакомпаний ближайшие доступные рейсы во Флориду. Их было много, но в преддверии Дня Благодарения и за такое короткое время все они стоили не менее четырехсот долларов. У меня их просто не было.

Но я кое-что вспомнила. Мамина машина была припаркована снаружи. Я могла доехать на ней. Это будут четырнадцать часов сплошных душевных мук, но я проведу их либо здесь, ничего не делая, либо в дороге, выполняя миссию по спасению дорогих мне людей.

Но как все это объяснить папе? Я бы выглядела бессердечной, если бы внезапно встала и уехала прямо перед Днем Благодарения, когда мама в больнице. Но разве у меня был выбор? Обидеть папу было единственным выходом. Возможно, я никогда не смогу этого объяснить, но сейчас я должна была заставить его поверить, что я все еще не простила ее.

Не думала, что смогу сделать это лицом к лицу. У меня все равно не было времени. Натянув джинсы, ботинки и накинув легкую куртку, направилась прямиком к миске у двери, где лежали нетронутые мамины ключи. Я взяла их, повертела в руках, вышла на улицу и заперла за собой дверь. Глубоко вдохнув свежий осенний воздух, плюхнулась на сиденье ее серого седана.

Я хотела позвонить папе, но побоялась, что он меня отговорит. Знала, что он заедет за мной позже, и я скажу ему об этом раньше, так что мой отъезд его не удивит. Но, по крайней мере, сначала я должна была уехать из Озарка. Мне нужно было оказаться достаточно далеко, чтобы не повернуть назад. На этот раз я должна проявить храбрость и не обращать внимания на последствия.

Руль под ладонями стал скользким от пота, а сердце стучало в ушах, как военный барабан. Я почувствовала слабость. Я ничего не ела, но если бы поела, меня бы вырвало. В течение следующих пятнадцати минут я пыталась собраться с духом, чтобы позвонить отцу. Каждый раз, когда тянулась к телефону, я паниковала и откладывала звонок.

Еще пять минут.

Но потом пять минут превратились в тридцать пять. Я уже ехала по шоссе между штатами, направляясь на юг. Я могла представить расстроенное выражение лица отца. Это омрачит его мир. Когда он написал мне, чтобы спросить, проснулась ли я, я поняла, что пришло время. Я позвонила.

— Папа, — начала я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я не сплю. Но не приходи за мной сегодня. Мне нужно ненадолго уехать. Я взяла мамину машину.

— Что ты имеешь в виду, Трина? — В его голосе послышалась легкая паника. — Куда ты направляешься?

— Мне нужно кое-что сделать в Константине.

— Ты возвращаешься во Флориду? Прямо сейчас?

— Да… — Я проглотила комок в горле. — Да, потому что я не могу продолжать смотреть на маму такой, какая она сейчас. Она сама сделала этот выбор, и я устала от того, что мне всегда причиняют боль. — У меня защемило в груди, когда я выдавила из себя ложь.