"Фантастика 2025-7". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карпущенко Сергей Васильевич - Страница 732

— Ну, ты че-как? — привычно спросил Боря, словно ничуть не изменился за эти двадцать лет.

— Да нормально, — отмахнулся Торик. Неужто рассказывать все, что с ним за это время приключилось?

— Играешь? — спросил Борис о главном, что их связывало. И Торик тут же понял, что спрашивает он не про DOOM, а про участие в какой-нибудь группе.

— Нет, я так и не нашел себе ансамбль.

— Угу, и к нам не пошел. А мы там тогда почти все собрались — и Семен, и Лика, и Ярик, ну и еще пара-тройка ребят. Не жалеешь?

— Жалею, — честно ответил Торик, — а вы до сих пор играете?

Трубка помолчала.

— Как сказать? — Борис опять длинно шмыгнул носом. — Семен вроде завязал. Говорит, жена, дети, то, се. Лика в Москву уехала. Герка теперь такой важный стал, не подступись, какой-то бизнес-шмызнес у него.

— А ты?

— А мы с Яриком… — он снова помолчал и сплюнул. — …три дня в неделю наяриваем в одном ночном клубе. Но там… тебя лучше туда не приглашать. Я понимаю, ты свой человек и не сдашь, но… там такие дела, что…

— Меньше знаешь — крепче спишь?

— Во-во! Тот самый случай.

— Не стремно там играть-то?

— Ну… как сказать… Так-то нас не трогают. У них свои дела, у нас — музыка. Но это все…

— До поры? — подсказал Торик.

— Во-во. Не угадаешь, когда на кого нарвешься.

— Ясно. А что играете?

— Да все подряд. Кто платит, тот и… Ну, сам знаешь. Какой-то смурной блатняк играем. Иногда рок, даже металл, Ярик хорошо воет в микрофон и еще умеет страшным голосом хрипеть, телкам нравится. Ну, когда на ногах держится.

— Сильно пьет?

— Да нет, пил бы еще ничего, тут другое…

— Понятно.

— Но знаешь, что странно? При всем при том, он до сих пор пишет новые песни!

— Значит, все-таки талант.

— Да мало ли у кого талант! Он, похоже, еще и живучий, зараза!

Глава 17. Эскапизм

…Серый, как пепел, кот Кеша сидит на заборе и тщательно вылизывает свой бок. Я завороженно смотрю, как ловко он держит равновесие. Тем временем по ту сторону забора слышатся уверенные шаги, на кота опускается мужская рука — все остальное скрыто — и слегка треплет его по шейке. Одновременно раздается приглушенное «Кефулик!», и я понимаю, что это Андрей. Нет, он прекрасно выговаривает все буквы, но к коту почему-то обращается именно так. Может быть, он перенял эту форму от своей мамы, тети Тани, но стесняется просто повторить ее? Чтобы никому не показалось, что он слабак и слюнтяй? Он очень старательно следил, чтобы никто уж наверняка ничего такого о нем не подумал, иногда из-за этого даже грубил или кричал. Он открывает ворота и входит во двор. Крепкий, сильный и до ужаса реальный. Я-наблюдатель не могу представить, что он умер больше десяти лет назад, не дотянув даже до сорока.

Я сижу на скамейке напротив Гнезда — дома бабушки Софии в Кедринске — и только что читал, но сейчас отвлекся.

— Андрей! — выглядывает из окна тетя. — Заходи, обедать будем.

— Хорошее дело, — невнятно бурчит Андрей, но она его не слышит. Потом обращается ко мне. — Пошли, что ли? Обед ждать не любит.

Я-наблюдатель не помню, чтобы он так говорил. Но если это записано в глубине моей души, значит, так оно и было. Мы проходим в дом, рассаживаемся, тетя несет миски с супом, а ложки и хлеб уже приготовлены. Андрей начинает есть, но при этом как-то странно подергивается. Тетя Таня тоже подскакивает и носится в темпе, совершенно несвойственном ее возрасту и статусу. Когда из комнаты вприпрыжку появляется бабушка София, я уже понимаю: здесь что-то не так, а ложка у меня в руках движется все быстрее. Я не успеваю осознать, как миска вдруг исчезает, на ее месте оказывается тарелка с картошкой, но и она не задерживается, а стремительно пустеет. Я уже не могу разглядеть своих рук — так быстро они движутся.

Мир сошел с ума? То есть я-наблюдатель примерно представляю, что происходит, но ничего не успеваю осознать. Я-участник сижу на табуретке за столом, как приклеенный, а вокруг стремительно появляются и исчезают люди, блюда, коты, горшки с цветами и тазики с ягодами для варенья, коробочки с лекарствами, пролетела пулеметной очередью сотня спичечных коробков, мельтешат какие-то книги, мешочки с мукой или…

Нет, не могу разглядеть, все так мелькает, теперь к этому добавляется еще и мигание — день-ночь, день-ночь. Люди и предметы стали совершенно неразличимы. А, нет! Вон тот горшок с шариком-кактусом никуда не девается, правда, все время ползает по столу туда-сюда, да еще сам стол стоит нерушимой твердыней среди этого зыбкого мигающего мира без единого человека в нем. Мигание становится невыносимым, и я… нет, не закрываю глаза — их здесь нет — я отворачиваюсь. Хорошо, что я научился это делать в погружениях. Желто-коричневые с детства знакомые стены тоже мигают, но они не такие светлые, как стол, и на них пока еще можно смотреть.

Тем временем деревья за окном трясутся как ненормальные и стремительно желтеют, выцветают, потом вмиг остаются голыми, но тут же натягивают на себя белое пушистое одеяло и… Ох, наконец-то эта пытка закончилась.

Торик нервно сдернул шлем, протер лоб, весь покрытый испариной, осторожно расстегнул замочки на сетке и с трудом сел. Да, протащило его по нереальной реальности! Вот уж сдвиг фазы так сдвиг! С такими погружениями как бы самому по фазе не сдвинуться. Шутки шутками, но интересно, могут ли такие вещи всерьез свести человека с ума?

* * *

…О, это я удачно попал! Ясный летний день, небо пронзительно-лазурное, легкий ветерок несет запахи степных трав, пробуждающие забытые ощущения древних кочевников. Я еду на велосипеде. И почему мне раньше не попадалась эта точка? Ну да, их же бесконечно много, все не пересмотришь, даже если задаться такой целью.

— Давай вон туда еще съездим? — кричат мне сзади.

Я оборачиваюсь и вижу Семена. Он тоже на велосипеде, девятиклассник на летних каникулах. Выходит, и я сейчас такой же. Уж не в Кедринск ли мы с ним собрались? А то был у нас с ним в жизни и такой эпизод. Кстати, здорово тогда все получилось. Но сейчас я «за рулем». Хотя… хорошо, что не надо ни дорогу выбирать, ни педали крутить. Знай наслаждайся пейзажами да приключениями.

— А что там? — кричу в ответ я-участник.

Семен лишь пожимает плечами, но призывно машет в том направлении.

Мы съезжаем с шоссе, и теперь колеса с шелестом приминают сочную траву. Откуда-то справа с шумом суматошно вспархивает птица: видимо, пряталась до последней секунды, а потом решила, что не усидит. Семен тоже замечает ее и хохочет, пародируя рукой ее движения. Мне смешно, и я смеюсь в ответ, хотя велосипед теперь подпрыгивает на кочках, и мой смех превращается в кваканье. Семену так смешно, что он прикрывает рот рукой. И тут его переднее колесо натыкается на здоровенный камень, велосипед мгновенно превращается в катапульту и сбрасывает незадачливого седока вверх. Семен переворачивается в воздухе и со всего размаха падает в траву.

Я-наблюдатель помню, что было дальше. Но я-участник пугаюсь, срочно торможу, бросаю велосипед и бегу к Семену. Он лежит в траве в неестественной позе, глаза закрыты, дыхания вроде бы нет. Ничего себе! И что делать? Я в панике вспоминаю, чему там нас учили, а его лицо тем временем бледнеет и словно выцветает. Он что, умер в этой версии реальности? Теперь уже пугаюсь и я-наблюдатель. Я помню, что он тогда вскочил и смеялся, как здорово он меня разыграл. Он вообще обожал любые мистификации, особенно когда они удавались.

Похоже, погода портилась — потянуло сырым ветром, небо стремительно серело, хотя — вот удивительно! — туч на нем не было, даже облачка виднелись лишь у горизонта. Смотрю на Семена, его кожа стала совсем бледно-серой. Плохо дело! Скорую тут не вызовешь — мобильники еще не придумали. И вот еще странность: ветер по-прежнему дул, но куда-то пропали все запахи. Вместо степных ароматов осталась лишь ватная пустота с легким оттенком озона. Значит, все-таки гроза?