"Фантастика 2025-7". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карпущенко Сергей Васильевич - Страница 1387

— Кто это? Кто это?! — резко приподнялся на локте Александр, но не Норова увидел он, а младшую Переделкину, Анну, державшую свечу рядом со своим лицом. С распущенными по плечам волосами, какая-то встревоженная, точно перепуганная птичка, она в белой ночной кофте, а не в уродовавшем её бальном платье, выглядела сейчас куда более пригожей, чем раньше.

— Василий Сергеич, миленький, вставайте! Беда великая! — заговорила Аннушка голосом, полным неподдельной тревоги.

— А? Что? Что случилось?! — сбросил с себя одеяло Александр, забывая о том, что остается перед молоденькой девицей в одном белье.

— Ах, Феклушка умирает! Худо ей, так худо! За сердце все время держится, губы посинели! Помогите, ради Бога, помогите!

— Надо бы… доктора… — неуверенно ответил Александр, понимая, что мало чем сможет помочь заболевший.

— Да где там доктора сейчас сыскать, Василий Сергеич! — молила Анна. Да и спят все, точно убитые — ни до кого добудиться не могу.

Кавалер и человеколюбец победили в Александре предусмотрительного, осторожного гостя. Он как был в рубашке и портах, соскочил с постели, а Анна все манила его рукой, державшей свечу: «Сюда, за мной идите, судырь, недалече! По коридорчику маленько! Да вы не стесняйтесь, не конфузьтесь никто вас в темноте и не рассмотрит. Ах, только б помогли Феклушке! Эк её прихватило!»

Мерцающий огонек свечи вел Александра по черному чреву коридора. В голове его мутилось от выпитого вина, но он все шел и шел, покуда Анна не остановилась рядом с какой-то дверью:

— Сюда пожалуйста, сюда, Василь Сергеич! Здеся спаленка сестрицы, здеся!

Александр задержался у порога — помещение, к которому его привели, было совсем неосвещено, однако, кто-то в глубине его и впрясь стонал, стонал жалостно и протяжно, и этот стон заставил Александра совсем забыть про осмотрительность. Не обращая внимания на то, что Анна не двинулась с ним к стонавшей сестре, он, исполненный чувствам сострадания и желания помочь больной девице, приблизился к постели. Лунный свет, с трудом протиснувшийся между занавесками небольшого оконца, позволял увидеть фигуру лежащей на кровати девушки — голова запрокинута, волосы распущены, богато рассыпались на подушках, рука на левой груди.

— Ба-тюш-ки! Уми-ра-ю! Ху-до как!

Александр, вне себя от волнения и жалости, прокричал, поворачивая голову к выходу, а сам машинально присел на кровать:

— Анна! Уксус! Щетку!

Но никто не отозвался.

«Наверное, уж побежала…» — мелькнула мысль, но ожидать, покуда отыщется необходимое, чтобы хоть чем-то помочь больной, покуда не явится доктор, Александр не мог.

— Где болит? — спросил он у стонавшей Феклы.

— Здесь, здесь, внутри так и жжет будто уголь!

Сильные руки Феклы схватили руку Александра, и вдруг его голова ещё сильнее закружилась — ладонь ощутила податливую упругость весьма изрядной по размерам Феклиной груди. Желая спросить: «Что, здесь болит?», Александр от волнения поперхнулся первым же словом, но да и оно-то было бы произнесено совсем некстати…

— Ах-те-те-те-те! — услышал Александр вдруг торжествующий, победный и ехидный вместе с тем рев, мигом прогнавший сладкую негу, накатившую было на Александра. — Вона мы какие проворные да всепролазные! Вона какие мы ветрогоны ловкие — и замки, и ворота для нас нипочем, везде, точно глист, проскочим! А я-то его хлебом-солью кормил, тетеревями да кределями! Ему же простого русского человека в его ж дому обидеть — что два пальца обсморкать!

Александр, моргая своими белесыми глазами, открыв от неожиданности рот, все сидел на кровати Феклы (даже рука его покоилась где-то подле груди купеческой дочки, которая, однако, вся сжалась и прикрыла свои обнаженные прелести полотном ночной рубахи). Моргая, он смотрел на хозяина, стоявшего в дверях с пятисвечным шандалом, позволявшим видеть все, что происходило в комнате Феклы.

— Да помилуйте, Поликарп Кузьмич… — забормотал Александр.

— Не помилую, нет, ибо ты, прыщ плешивый, есть никто иной, а именно натуральный бесстыдник, лазающий по девичьим спальням! Или ты спаленку дщери моей с нужником, скажешь, перепутал? Так нет же — отхожее место близ твоей комнаты утверждено!

Александр, оскорбленный до глубины души, обиженный скорее не бранью, которой осыпал его купец, а лишь одним предположением хозяина, что он мог осмелиться покуситься на честь его дочери, пренебречь гостеприимством, вскочил на ноги:

— Поликарп Кузьмич, не забывайтесь! — ринулся он к нему, замахал перед его лицом рукой. — Я — обер-офицер, потомственный дворянин, помещик! Меня сам государь император знает! Я оскорблять себя не позволю! Вы даже не соизволили выслушать меня! Ну так знайте, что я был разбужен вашей меньшей дочерью, сообщившей мне, что ваша старшая дочь сильно заболела, молила ей помочь. Только потому-то я и оказался здесь!

— Ах-те-те-те-те! — насмешливо всплеснул руками Поликарп Кузьмич. — В подштанниках так и бросился дщерь мою спасать? Столь жертвенный поступок свершить хотел?

— Александр не нашел слов для ответа — более непристойной одежды для визита в спальню к молодой девушке нельзя было и придумать.

— А вот мы к тому же у Анны спросим, так ли все происходило, как ты описал, — возвысил голос купец, сделав его и вовсе громоподобным. — Анна! Анна! Подь сюда!

Анна откликнулась откуда-то издалека, давя зевок:

— Туда я, тятенька. Чего изволите? Почто весь дом переполошили?

— А вот почто! Говори, приходила ли ты в спальню к господину офицеру, чтоб звать его в Феклину спальню?

— Свят, свят, батюшка! — испуганно воскликнула Анна. — Прилично ли девице по офицерским спальням ночью шляться? В страшном сне такое токмо и может привидеться!

Купец победно заревел:

— А-а, канальский вылупень, слыхал?! Дщерь моя отцу врать не станет, не таковские у нас порядки, чтоб отцам врать, посему же выходишь ты истинным блудодеем и заслуживаешь самой строгой казни! Покамест же отправишься в градское узилище и будешь там дожидаться, покамест благородный суд участь не решит твою!

Только сейчас Александр осознавал весь ужас своего положения. Он не мог понять, почему же Анна, позвавшая его к сестре, солгала. «Вероятно, мелькнула мысль, — ей и впрямь было бы неудобно сообщать отцу, говорить ему о своем ночном приходе к офицеру…» Однако сейчас не об этом нужно было думать — положение, в котором Александр оказался, требовало принимать немедленное решение. Понимая, что в этом доме было бы бессмысленно пугать хозяина, напоминать ему о своей дружбе с самим императором, Александр поспешил принять тон примирительный и мягкий.

— Послушайте, милейший Поликарп Кузьмич, — заговорил Александр вкрадчиво и ласково, — произошло недоразумение, какой-то неприятный казус. Поверьте, я не хотел оскорбить ни Феклу Поликарповну, ни вас и действовал лишь согласно побуждениям сердца, желая помочь больной. Стоит ли доводить дело до суда? Да и о каком-таком узилище вы говорили? — Александр шагнул к купцу и почти на ухо ему заговорил: — Тысяч пятьдесят ассигнациями, надеюсь, станут достаточным возмещением за хлопоты, которые я вам принес невольно?

Маленькие глазки Поликарпа Кузьмича, продолжавшего держать шандал, забегали. Понятно было, что купец лихорадочно обдумывал заманчивое предложение, но не решался дать ответ.

— Семьдесят тысяч… — шепнул Александр.

Глаза купца заметались ещё быстрее, но вдруг оживившееся было лицо Поликарпа Кузьмича мигом окаменело и он хрипло прошептал:

— Хоть сто тысяч сулить будешь, не соглашусь — денег у меня самого не мерено. Что ж с того, ежели ассигнации твои приму? Дочь ты мою навек опозорил, теперь слава о ней дурная по всему Гомелю гулять станет. Нет, иначе должен ты свой грех исправить, Василь Сергеич дорогой…

— Как же? — поспешил с вопросом Александр.

— А так — в жены её возьми, капитаншей. Венец брачный твой провор исправит…

Только после этих слов и понял Александр, что все случившееся было следствием плана, составленного Поликарпом Кузьмичом ещё в «Париже». Припомнились Александру все вопросы купца, его ухаживание, богатый стол, вино, льющееся рекой, отсутствие гостей. Внезапно вспомнил Александр что именины Феклы приходятся на другой день. Понял он, что заманили его в спальню к «прянику медовому» нарочно, и когда осознал Александр все бедствие положения своего, то закричал вдруг высоким, зовущим голосом: