"Фантастика 2025-7". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Карпущенко Сергей Васильевич - Страница 1341

— Но… но на каких условиях теперь вы передадите мне власть в России? — спросил Лже-Петр очень робко, потому что от ответа Шереметева сейчас зависела его судьба.

Борис Петрович, тоже понимая, что наступила главная минута, костистыми, привыкшими к рукояти сабли руками, стиснул горло шведа:

— Друг Мартин, — прошипел он, — всем ты будешь походить на государя, но будешь спочинять Россию, понял ли? Ты — царь, мы — твои холопы[30], но и царь — холоп народа, разумеешь ли сие? Трать на себя казну, да с мерой, упивайся, но тоже с мерой, платье немецкое оставь — все равно оно привьется токмо у знатных, а крестьянин, из коих состоит земля российская, так и останется в кафтане домотканном, в суконном колпаке да с бородой.

Вдруг Шереметев вскрикнул, взметнул на Шенберга взгляд ненавидящий и лютый. Сказал:

— Мы бы и без тебя, дурня немецкого, страну б построили, да токмо уж привычен русский человек к царям. Других ему правителей не надобно, так уж лучше швед, чем в ничейности страна да не в пригляде. Править ты будешь… нами окорочен. Войну, что ты со шведом начал, доведем до крайности последней, и тебе же, в случае победы, — а викторию мы сыщем беспременно, достанутся все лавры. Таперя же, Мартинышек, сидишь ты по уши в дерьме, самим собой и спроворенным…

Даже не надежда спасти себя, а внезапно возникшее желание действовать во благо страны, ещё недавно столь ненавистной ему, наполнило душу майора. Ранее он был разрушителем, теперь же ему предлагали стать созидателем. Кем мог он явиться истории, если бы по-прежнему разлагал, топтал, корежил русскую жизнь? Неужели победителем? Нет! Теперь все его сознание, все так же замешанное на тщеславии, точно стрелка компаса, повернулось в другую сторону. Он хотел, мечтал быть не агентом, но царем, созидателем, и поэтому, видя, с какой надеждой и тревогой ждут от него ответа русские, Шенберг заговорил:

— Да, бояре, я отрекаюсь от всего того, что подвигло меня на тайную и вредоносную для вашей державы деятельность. Если вы хотите, чтобы я, до тех самых пор, покуда не отыщется настоящий царь Петр Алексеевич, занимал его трон, вершил управление Россией, был настоящим командующим войск её и являлся светочем Руси, её помазанником, то… то я согласен быть таковым.

Шереметев, не ожидавший такой податливости от шведского агента, заорал:

— Мало! Мало! Светочей бы мы нашли и без тебя! Против шведов воевать ты должен, против своих, ты понял сие? Кровью своей сквитаешься да поровняешься с кровью тех, кого губил ты в Преображенском, кого морил и на убийство под Нарвою поставил! Агнцем закланным станешь, а мы, — Шереметев тяжело вздохнул, перекрестился и сказал, — а мы дело свое делать будем, наше, российское. Ты свои заслуги будешь спожинать как воин и государь, мы же, подданные твои, правлением счастливым ободренные, будем наполнять копилку гистории своей. Нам зело нужны правители, кои народ наш спящий раскачают в зыбке да и на руки возьмут…

14

КАК ГОТОВИЛИСЬ К ВОЙНЕ СО ШВЕДОМ

Холодные колючие льдинки мастерски отграненных амстердамскими евреями бриллиантов переливающимися струйками текли между тонких, холеных пальчиков Аннушки Монс, которая не без волнения взирала на этот искристый блеск, то и дело запуская руку в высокую, объемистую шкатулку, принесенную Петром и стоящую сейчас рядом с постелью на низком столике ночном. Она знала, что на эти камни можно было бы купить несколько деревень с тысячами душ крестьян, но полного удовлетворения Анна почему-то не испытывала. Раньше она была возлюбленной царя, теперь же её молодое тело ласкал кто-то, лишь отдаленно напоминавший государя Петра.

Прежний Петр был победителем Азова, упрямый, смелый, воинственный, даже какой-то жестокий с ней в минуты страсти, что, однако, ей нравилось. Этот же мужчина был осторожен, не по-царски деликатен, точно, обладая её телом, не брал то, что принадлежало ему по праву, а выпрашивал особую милость, подходя к женщине на цыпочках, с галантными манерами — к ней-то, дочери виноторговца! Нет, она, конечно, понимала, что все знают об их любви как о любви царя и купеческой дочери, но Анне этого недоставало! Она хотела быть настоящей любовницей настоящего царя, а получалось все совсем иначе. Не царь, а какой-то проходимец вернулся к ней из-под Нарвы, к тому же проигравший битву мальчишке в больших ботфортах и с отцовской, не по руке, шпагой. И Анна знала еще, что принесенные ей брильянты — это не подарок любимой женщине, даже не плата за любовь, за тело, — это способ успокоить её уязвленную гордость. Пусть не с победителем будет лежать она сейчас в постели, ну так с богатым, щедрым человеком. Но нет, не с богачом и расточителем хотелось любиться Анне, а с царем или уж, по крайней мере, со знатным дворянином, кавалером. А проходимец и неудачник ей вовсе был не нужен.

— Петруша, — ласково прогулила Анна, оглаживая плечо Шенберга бархатистой, нежной своей ручкой. — Ах, ну все сердце истерзалось по тебе, покуда ты под Нарвой был. Сны какие снились! Один страшней другого: казалось, что и бомбой разрывает тебя на части мелкие, и что шведский драгун голову тебе в бою срубает, а то, что пулька малая в бело тело твое входит, так сие ж ну кажную ночь являлось. Во сне-то я тебя и защитить хотела, и за ружье шведское хваталась, чтоб штык-то отвести. Поверь уж, в бой с тобой пускалась, палила из пистоли да фузеи, а после раны твои обмывала, перевязывала, всякими снадобьями мазала. Вишь, их на теле твоем сколько, — проводила по не зажившим ещё буграм от каленых клещей и железа.

— Да врешь ты все, поди, — с зевком отвечал Мартин, — срамные дела здесь без меня чинила. Вишь, гладкая какая да спокойная, будто каждую ночь на тебе катались…

— Ой, Петруша, что ты и говоришь такое, — врала Аннушка, стыдливо прикрывая ротик. — Это ты, наверно, целый шатер девок-полонянок имел. Али не было у тебя того шатра с чухонками? Ведь не особо вы в боях-то отличились. Слышала, большую конфузию вам Карл Свейский учинил, а ты так и войско совсем оставил. Наверно, зело старался всего себя для меня и сохранить. Вот за сие старание вящая тебе моя любовь!

И Аннушка, наваливаясь на широкую, угловатую грудь арбузами своих полных, крепких грудей, впилась в его сухой рот ядовитым, неискренним поцелуем, но Шенберг, угадав неискренность, отпрянул, резко женщину оттолкнул, плюнул даже:

— Зачем язвишь? — вскричал бешено и зло. — Али не вижу, что уколоть меня желаешь? Не во мне вина, что под Нарвой нас побили! Я войско не нарочно покидал — за порохом да за бомбами, за провиантом да за ратными людьми в Новгород отправился! Поздно, на зиму глядя, кампанию начал — вот лишь промашка! Видала б ты, как стрельцы Карлу сопротивлялись — сразу врассыпную, точно зайцы! Мало голов я им срубил — все бы племя их под корень. Немцы-офицеры тож подвели — на сторону врага ушли. Ты же, баба пустоголовая, на своей печи сиди, покель сидится! — И, подобрев, глядя исподлобья, спросил: — Что, подкинуть пару деревенек да мамаше увеличить пенсион?

Помолчав для форсу, чуть пообижавшись, сказала, растягивая губы в улыбке сладкой:

— Подкинь уж, Петруша, да и пенсион маленько бы повысить не мешало б…

— Сделаю, все сделаю, токмо пораженьем нарвским язвить не смей. Швед нас биться и научит… на собственную погибель научит!

Аннушка в справедливости или несправедливости фразы такой разбираться уж не стала. Она знала, что сидевший на её кровати человек не царь Петр, а какой-то засланный для вреда страны то ли швед, то ли немец. Но не знала Анна Монс, что в Москву вернулся уже не прежний засланный сюда агент. Да, звали его по-прежнему Мартин Шенберг, но во многом это был уже другой человек. То, что говорили ему Шереметев и Данилыч, не миновало даром. Страстное желание быть не игрушкой, управляемой Стокгольмом, где его заслуги никогда бы не были оценены королем Карлом, а истинным правителем и воином, будоражило его воображение.