"Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Листратов Валерий - Страница 973

— Да, — ответил мужчина. — Мне тоже.

На этом разговор иссяк. Они еще немного потоптались на пороге, а потом Яра не выдержала, скинула ботинки и пуховик, повесила его на один из двух крючков, прибитых к стене за неимением прихожей, и прошла вперед.

— Прекрати, — попросила она, разворачиваясь к Григорию. — Мы умеем разговаривать. Боги, мы прекрасно умеем разговаривать, мы делаем это с тех пор, как я в принципе научилась говорить. Какое у меня там первое слово было?

— Сокол, — улыбнулся Григорий. — Твоя игрушка.

— Вот видишь, ты помнишь мое первое слово. И я не верю, что теперь мы не можем просто поговорить, особенно учитывая, что именно за этим ты меня сюда и позвал.

Она огляделась, ища, куда бы сесть, сочла единственным приемлемым вариантом стул и уселась на него. Но спустя секунду снова подскочила. Не двигаться было выше ее сил.

— Да скажи ты хоть что-нибудь! — умоляюще крикнула она.

— Я соскучился, — ответил Григорий. — Я еще ни разу не видел тебя так долго.

Его признание снесло плотину. Яра кинулась к нему и попыталась обнять, но Грач поймал ее за запястья.

— Пожалуйста, — попросил он, не давая ей подойти ближе, — не надо.

— Почему? — не поняла она. — Ты же сам только что…

— Вопрос не в том, чего хочется, а в том как должно, — спокойно ответил он. — Я позвал тебя поговорить. И мы будем говорить. Садись.

Он кивнул головой на стул и отпустил ее руки, и Яра решила, что лучше послушаться. В конце концов, если он просто решит повторить то, что уже много раз говорил ей, она возмутится. Не выставит же он ее за дверь, правда?

Однако Григорий снова молчал, собираясь то ли с духом, то ли с мыслями. И Яра начала первой.

— Я должна извиниться, — вздохнула она, опустив глаза, смотреть на него было стыдно, — за то, что сказала вчера отцу. Получилось, как будто бы ты меня заставил, а ведь все было не так…

— Тебе не за что извиняться, — нахмурился Григорий. — И Сокол прав. Вина за случившееся целиком и полностью лежит на мне.

— Да нет на тебе никакой вины! — воскликнула Яра, от волнения впиваясь пальцами в седушку. — Я же ответила. Мне же понравилось… — она сглотнула и вздохнула, это было сложнее, чем она думала. — Я же сама этого столько хотела.

Она кинула на него быстрый взгляд, встретилась с матовыми черными глазами и снова вернулась к созерцанию пола. На полу лежал светлый, почти белый ламинат, который ей не нравился.

— Если ты так хочешь быть виноватым, — пробурчала она, — то будь, но не за то, что поцеловал, а за то, что сбежал. И сообщение это… Ты правда так думаешь?

— Что думаю? — не понял Григорий.

— Что… ну… что это был только алкоголь…

Грач спрятал лицо в руках.

— Да не был я пьян, — пробормотал он. — Хотя, наверное, был, но не от выпитого.

Яре, выросшей рядом с ничего не стесняющейся Настей, всегда нравилось думать, что она непрошибаемая. Что ее очень сложно смутить и невозможно заставить покраснеть. Однако Григорий успешно доказал ей обратное.

— В общем так, — сказал он и тяжело сглотнул, кадык дернулся вниз. — Мне пятьдесят семь лет. Из них тридцать пять я работаю с твоим отцом. Когда я впервые увидел тебя, тебе было полгода. Настя приехала в Контору и зашла в отдел. Ты еще даже сидеть не умела. Когда тебе было два с половиной, Настя вернулась на работу, и периодически она привозила тебя, и твой отец просил за тобой присмотреть. Он доверял мне тебя — самое ценное, что у него было. Такое доверие нельзя не оправдать. Я видел, как ты растешь. Потом тебе захотелось учиться на боевого мага, и Сокол опять привел тебя ко мне, потому что я курировал секцию, а ему хотелось, чтобы ты училась у лучшего и, одновременно с этим, чтобы тебя не покалечили. Я пробыл рядом с тобой почти всю твою жизнь. Это сложно. Ты очень молода. Тебе может казаться, что ты что-то чувствуешь ко мне, но есть большая вероятность, что ты ошибаешься. Ты можешь путать с влюбленностью привязанность. И мне не хотелось бы, чтобы позже ты поняла, что совершила ошибку, и пожалела о ней. Я практически все время провожу на работе. Это моя жизнь, — он запнулся, но совладал с собой и продолжил. — И это одна из основных причин, по которой распался мой брак, о котором ты наверняка слышала. И я не готов это изменить. Ты сама видишь, — он махнул рукой, указывая на квартиру, — я практически здесь не бываю. Понятия не имею, зачем я продолжаю заводить рыбок. Рано или поздно все они умирают, потому что в отделе в любой момент может случится аврал, и меня несколько дней не будет дома. Наверное, это безответственность. Что еще? — он обвел глазами квартиру, словно ища подсказки, но голые стены не спешили их предоставить, в кои-то веки найдя возможность отомстить своему хозяину. Тогда Грач уперся взглядом в свои руки. — Вроде все. Теперь твоя очередь.

От неожиданности Яра распрямилась на стуле. В смысле, ее очередь? Она должна выдать ему похожий монолог?

Она тоже оглядела квартиру, ища что-нибудь, что могло бы ей помочь, и подумала, что выставочные варианты выглядят более обжитыми.

— Я с отцом выросла, — пожала плечами она, — твоя работа меня не пугает. То есть пугает, потому что опасна, но я привычная. И больше чем тридцать пять тебе не дашь. И ничего я не путаю. И… не знаю… Что ты хочешь от меня услышать?

Она сгорбилась на стуле, обхватив себя за плечи.

— Раньше мне казалось, что все просто. Я хочу быть с тобой, и если ты тоже хочешь, то значит, все нормально. Тогда в Новый год я решила, что все — Дед Мороз существует и наконец-то исполнил мое желание. А потом ты ушел и… Гриш, просто скажи мне, если ты не хочешь всего этого, и я больше не стану тебя изводить. Ты меня вообще больше не увидишь, если захочешь. Давай решим все окончательно.

Яра встала со стула и подошла к нему. Присела на корточки и позволила себе неслыханную вольность: взяла его за самые кончики пальцев. Они были шершавые и теплые, и держать их было невероятно приятно, она с трудом удержалась, чтобы не сжать сильнее, не скользнуть ладонями выше, не схватить за предплечья.

Мама сказала, надо думать о том, кого любишь. Она видела: этот разговор его мучил. Тогда зачем вообще все это? Ведь мучить его было последним, чего ей хотелось.

— Посмотри мне в глаза и скажи, что ты этого не хочешь и нам это не нужно, и я уйду и больше тебя не потревожу, — прошептала она, обмирая.

И он посмотрел. Это был долгий-долгий отчаянный обмен взглядами. Яре всегда хотелось посмотреть в его глаза подольше. Ей казалось, тогда она сможет рассмотреть за непроницаемой матовой чернотой что-то, что даст ей надежду, а он то — что поможет ему принять правильное — по ее мнению правильное — решение. Что в этом разговоре без всякой словесной шелухи останется только правда. Что так им будет проще договориться. Она видела, как это делают родители.

Только вот она не знала, что это очень болезненный разговор. Что слова нужны, чтобы смягчить остроту истины, что слова — это чехол для ее ножей. И что вовсе не она будет вести в этом безмолвном диалоге. Григорий смотрел прямо и остро, и Яра чувствовала себя так, будто ее пригвоздили к полу, вывернули на изнанку, оголили, выставили на суд без права на защиту. Григорий принимал какое-то очень важное решение, и ей было страшно узнать, какое. Но когда она уже думала, что больше не выдержит, его взгляд смягчился. Он аккуратно высвободил пальцы, провел ими по ее ладоням, и эта почти невинная ласка внезапно оказалась чувственнее, чем их поцелуй в коридоре два месяца назад. Она смотрела, как его пальцы выписывают узоры на ее ладонях, и боялась дышать, одновременно желая, чтобы это никогда не заканчивалось и чтобы закончилось немедленно: это было слишком.

Ноги не держали, она опустилась на колени.

— Если я сделаю тебе больно, я себе не прощу, — негромко сказал он, и Яра с трудом уловила смысл его слов.

— Так не делай, — сглотнула она.

Ее вело от остроты ощущений. Григорий невесело усмехнулся.

— Это не так просто. Всегда кажется, достаточно себя контролировать, но жизнь на самом деле оставляет мало пространства для контроля. Разумеется, я никогда не причиню тебе боль специально, но это так просто сделать непреднамеренно…