"Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Листратов Валерий - Страница 1496

Однако же в ту секунду я готов его расцеловать: я мыслю, осознаю себя, вижу окружающее. Значит, всё получилось! Невероятный риск оказался оправдан! Чувствую, как на лице появляется глупая, счастливая улыбка, и не могу этому противиться. Слишком многое было поставлено на кон, и ставка сработала!

Офицер озадаченно приподнимает правую бровь. Он мне знаком. Не сразу, но память сработала: зам начальника факультета по воспитательной работе майор Ступиков. После второго курса переведётся в ВОКУ. А в начале двухтысячных, по слухам, умрёт от цирроза.

Я скосил взгляд вниз. К груди прижат автомат, который ощущается непривычно тяжёлым. В левой руке — красная папка, куда вложен листок с текстом, напечатанным крупным шрифтом.

«…соблюдать Конституцию и законы Российской Федерации, выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников, возложенные на меня законным образом обязанности. Клянусь, находясь на военной службе, быть честным, добросовестным, достойно переносить связанные с ней…»

Присяга! Так вот, что вокруг происходит! Лето девяносто шестого года… первый курс. Твою ж то мать! Хоть бы на месяц раньше — когда можно было бы завалить абитуру! Да хоть бы и на неделю! Растудыть его этот переломный момент, а⁈ Ну что за невезение? Служба означает резкое ограничение личной свободы. А она ой как мне понадобилась бы!

Теперь же — шаг влево, шаг вправо… с учёбы соскочить нельзя: загребут на срочку. Это вообще кранты! У курсанта хоть какое-то пространство для манёвра есть.

Видимо, мои переживания отразились на лице. Майор уже начал скалить зубы. Вот-вот зарычит.

Не испытывая его терпение более, я начал с выражением читать:

«Я, Иванов Александр, поступаю на военную службу и присягаю на верность Российской Федерации и ее народу…»

Майор медленно остывал. Когда я закончил, он пришёл в более-менее нормальное состояние.

Приняв присягу, я передал автомат следующему за мной курсанту и вернулся в конец строя. Так уж было заведено: автоматов на всех не выдавали. Только на прочтение текста присяги, и хватит с нас.

Пользуясь паузой, я осторожно огляделся.

Мой курс. С некоторыми парнями мы продолжали общаться даже после увольнения из вооружённых сил. Встречались иногда. Кого-то унесло на обочину жизни, и контакты потерялись. Но какие же все молоденькие! Почти дети! Когда я был здесь, на этом самом месте, однокурсники воспринимались совсем по-другому.

— Твои приедут? — кто-то шепнул мне на ухо.

Я осторожно покосился налево. Серёжа Гуменюк, мой будущий одногруппник и сосед по комнате на старших курсах. Среднего роста, полноватый, с карими глазами и чёрными волосами. Он смотрел куда-то направо, в толпу родственников, и широко улыбался. Наверно, увидел своих.

Гуменюк один из немногих, кто останется на службе до самого конца. Вырастет до полковника. Точнее, до капитана первого ранга: он по распределению на Черноморский флот попадёт. Женится на гражданке Украины, жительнице Севастополя. Конечно, потом она гражданство поменяет. А он успеет поучаствовать в СВО.

После выпуска мы не общались близко, слухи о нём доходили через вторые руки, но помню, он рассказывал, что у него на Украине много родственников. Интересно, вывез их? Или общаться перестал, как многие?..

— Нет, — ответил я шёпотом, едва шевеля губами, — отец приболел. Сам доберусь.

Этот момент я помнил. Папа тогда расстраивался сильно, что не смог приехать.

У меня сердце сжалось, когда я осознал, наконец, что здесь он жив. Больше того: я его скоро увижу.

— Плохо…

— Да лан, ничего такого, — ответил я. И снова наткнулся на взгляд Ступикова, который сдвинул брови.

Я сжал губы и уставился вперёд, на затылок впередистоящего.

Церемония вскоре закончилась. Вперёд вышел начальник нашего факультета, полковник Цой. Он был русским корейцем, одним из немногих, кому удалось дослужиться до полковничьих погон в нашей армии. Насколько я помнил, он всегда был выдержанным, спокойным и рассудительным, а по его восточному лицу невозможно было понять, что он думает.

Он выступил с короткой поздравительной речью, дал наставления на короткий отпуск, который нам полагался после присяги, после чего передал «бразды правления» начальникам курсов.

Нами командовал капитан Снегирёв — крепко сбитый молодой офицер, по обыкновению стриженый почти налысо. Выпускник московского ВОКУ. Он повторил ключевые мысли начальника факультета, и кое-что добавил от себя, в более, скажем так, резкой манере.

Только после этого строй распустили. Ребята разбежались по родственникам — тех заранее пустили на территорию учебного центра.

Я же на ватных ногах, всё ещё боясь поверить в реальность происходящего, побрёл обратно к палатке, где размещалось моё отделение — переодеться и забрать кое-какие вещи. Военники нам выдали ещё вчера, а увольнительные нужно было забрать у начальника курса. Но наверняка там сейчас толпа — лучше переодеться и спокойно подойти к офицерскому общежитию, когда немного подрассосётся.

В то время нас отпускали в увольнение в гражданке. Сразу по нескольким причинам: во-первых, форма была как красная тряпка для разного рода шпаны, которая любила докапываться до курсантов, во-вторых, военные патрули обожали отлавливать первокурсников и делать записи о различных истинных и мнимых нарушениях формы одежды, тем самым портя статистику факультетов и университета в целом. Но военник всё равно было очень нужен: тогда ещё действовали льготы на проезд, и в трамваях с электричками достаточно было показать этот документ, чтобы не платить.

Говорят, в других военных училищах даже в те годы таких вольностей всё равно не допускали. Но вуз, куда я поступил, был не самым обычным. Тут готовили военных переводчиков, юристов, прокуроров — и других спецов «условно-мирных» специальностей. Попасть сюда было сложно. Помню в военкомате меня предупреждали, что «тут важна генетика» и «чтобы я не питал иллюзий».

И действительно: в день начала экзаменов и позже, во время увольнения после «абитуры» и перед КМБ возле КПП учебного центра хватало автомобилей, которые в те годы мне казались диковинными: шестисотые «Мерины», форды «Таурус», джипы «Гранд-Чероки» и чёрные «Волги» с мигалками.

Однако же, благодаря череде случайностей и общему бардаку, я смог поступить сам. Правда, не все были этим довольны.

Я шёл по учебному центру, то и дело оглядываясь по сторонам. Сердце в груди стучало звонко и радостно. Я чувствовал тело совершенно иначе, более лёгким, что ли. Словно земное притяжение вдруг уменьшилось.

Да, момент, где я оказался, скажем мягко, не идеален — но всё равно, я жив, здоров, молод! Впереди пропасть времени! Если буду действовать с головой — всё получится. Я вспомнил о масштабе предстоящих задач и невольно поёжился. Вытяну ли? Справлюсь?

Тогда у меня не было ответа на этот вопрос. Но даже будь у меня один шанс на миллион — я бы всё равно попробовал.

Я вспомнил последние дни и часы перед Катастрофой. Нарастающее ощущение неизбежного конца. Испуганные лица на улицах… притихших детей…

Тряхнув головой, я прогнал непрошенные видения. Впереди целых тридцать лет, чтобы всё исправить!

Странная вещь всё-таки человеческая память: вокруг вроде всё знакомое, но как же прошедшие десятилетия исказили привычные вещи. Сама учебка в то время мне казалась больше. Палатки, где нас размещали — обычными палатками, а не лютым трэшем со складов длительного хранения, выпущенным в лохматые семидесятые годы…

— Товарищ курсант! — знакомый голос рявкнул за спиной.

Майор Ступиков. Этот разговор я тоже помнил. Блин, надо было идти другой дорогой — расслабился, не сообразил, что пора изменять то, что уже было. Теперь придётся снова, как тогда, «наслаждаться» театром одного актёра.

— Я! — отозвался я, останавливаясь.

— Почему нарушаем? — спросил зам по воспитательной, буравя меня взглядом.

Я не помнил, как я ответил раньше. Но сейчас решил не обострять. Не время и не место — для начала надо обустроиться как следует.