Герой со станции Фридрихштрассе - Лео Максим - Страница 24

Они вошли в дом, и пока Тойбнер заваривал чай на кухне, Рёсляйн осматривал гостиную. На стенах висели охотничьи трофеи, семейные фотографии и грамота, удостоверяющая золотой орден «За заслуги перед Отечеством».

— Ох уж эти штазисты, неисправимы, да? — сказал Тойбнер, заходя в комнату с подносом, на котором стоял чайник и тарелка с печеньем. — Угощайтесь, печенье не отравлено, хотя я и подумывал об этом.

— Спасибо, что согласились принять меня, господин Тойбнер, очень великодушно с вашей стороны.

— О, мне стало крайне любопытно. Это профессиональное. Я так много слышал о вас и так часто о вас говорил. Когда я сказал жене, что сам Хольгер Рёсляйн пожалует на чай, она, кажется, подумала, что я окончательно сошел с ума.

— Меня волнует массовый побег восемьдесят третьего года, когда поезд ушел на запад. Я изучил документы и, честно говоря, так и не понял, что там на самом деле произошло.

Тойбнер рассмеялся:

— Я знал, что у вас хорошее чутье. Если бы родители ваши тогда не уехали, вы бы многого добились у нас. Даже если бы ваш отец был против.

Рёсляйн опешил. Еще по дороге сюда он размышлял, что сказал бы отец на то, что его сын встречается с бывшим офицером Штази. Неужели Тойбнер читает его мысли? Он напрягся, но старался не подавать виду. Разумеется, Тойбнер тоже подготовился к этой встрече.

— Поздновато для вербовки, — сказал Рёсляйн, — но благодарю за комплимент.

— Зачем мне вам помогать, господин Рёсляйн? Прошу, назовите мне хоть одну причину.

Рёсляйн ожидал такого вопроса и тщательно подготовился.

— Потому что тогда у вас будет одно желание. Как в сказке. И я сдержу обещание и выполню его.

— Чего же мне у вас попросить?

— Уважения, снисходительности, понимания, когда понадобится. Вы же в курсе, что со мной часто консультируются по поводу бывших сотрудников министерства госбезопасности. Например, когда речь заходит о пенсионных выплатах. Или об арендованных у государства участках земли в отдаленных сосновых лесах.

Тойбнер пристально посмотрел на него, и Рёсляйн понял, что попал в точку.

— Любопытно, — сказал Тойбнер. — Я вас недооценил. Даже не думал, что вы пошли на сделку с дьяволом.

— Почему бы и нет? Если дьяволу есть что мне предложить.

Тойбнер походил кругами по комнате, остановился у окна и посмотрел на озеро.

— В прошлом году у меня в саду завелся крот и попортил мне весь газон. Сперва я думал, как бы его прикончить. Но потом у меня появилась идея получше: я набрал дождевых червей, порезал их и закопал за участком. С тех пор крот роется там, а мой газон оставил в покое.

— Прекрасная история, очень образная. Думаю, вас устроит, если я скажу, что вам больше не придется беспокоиться о вашем газоне.

Тойбнер опустился в кожаное кресло, посмотрел Рёсляйну прямо в глаза и бодро кивнул. Это скрепило их сделку, и Рёсляйн рассказал о несоответствиях и противоречиях, которые обнаружил в документах.

— Что ж, у вас и правда отличный нюх, — заметил Тойбнер после того, как внимательно выслушал гостя. — То, что я вам сейчас расскажу, нельзя предавать огласке. Используйте эту информацию как вам угодно, но делайте это тихо.

Рёсляйн кивнул.

— Этот так называемый железнодорожный побег не лучшая страница нашей истории. Лично для меня это был самый черный день в карьере. Чтобы во всем разобраться, надо знать некоторые детали.

Рёсляйн пил чай и внимательно слушал.

— Как вы, наверное, знаете, немецкий рейхсбан отвечал за всю сеть берлинской скоростной железной дороги вплоть до восемьдесят четвертого года. Если в западном секторе ломался вагон, для ремонта его перегоняли в депо на Шёневайде, а после возвращали с востока обратно на запад. Это можно было сделать по единственному пути — через Фридрихштрассе. Там была стрелка, соединявшая обе железнодорожные сети.

— Полагаю, эта стрелка была под особой охраной.

— Разумеется. Пропустить через нее неодобрен-ный поезд было невозможно.

— Ну, как оказалось, все-таки возможно.

— Терпение, господин Рёсляйн, я же как раз объясняю. Там была многоступенчатая система безопасности: первым делом требовалось переключить стрелку перед шестой платформой, куда прибывали поезда с востока, она была зафиксирована предохранительным болтом. Когда стрелку переводили, в диспетчерской путей дальнего следования загоралась сигнальная лампа. По протоколу безопасности дежурный диспетчер обязан был обратиться к командиру пограничного пункта. И только если командир давал добро, разрешалось пустить ток по контактному рельсу путей дальнего следования.

— Это открывало дорогу на запад?

— Не совсем. Даже если бы нарушителю каким-то образом удалось миновать все ступени защиты и пройти Фридрихштрассе, наши люди все еще могли отключить электричество прежде, чем поезд добрался бы до государственной границы.

— Я думал, станция Фридрихштрассе и была границей.

— Нет, там мы сделали таможенный контроль, фактическая граница была в полутора километрах от станции, у Гумбольдской гавани. На поезде это одна минута сорок секунд.

— Значит, если бы кому-то удалось прорваться на поезде, у вас была бы минута сорок секунд, чтобы остановить беженцев?

— Именно. Потому-то и невозможно было сбежать на запад по железной дороге. Ничего бы не вышло!

— Так почему же все-таки вышло?

— Ну почему вышло? — Тойбнер в отчаянии покачал головой. — Потому что мы посодействовали, невольно, разумеется. Это была катастрофа…

Рёсляйн молчал, он чувствовал, что не должен сейчас напирать. Тойбнер, казалось, все еще слишком близко к сердцу воспринимал этот случай.

— В ту ночь, — продолжал Тойбнер, — мы проводили учения на Фридрихштрассе. Проверяли четкость соблюдения субординации. Часть учений состояла в тестировании системы безопасности при перегонке поездов с востока на запад. В три сорок утра через Фридрихштрассе должен был пройти пустой поезд. Регулярное движение на то время было остановлено.

— Кто знал об этих учениях? — спросил Рёсляйн. — Только командир пограничного пункта. В три тридцать он отдал приказ снять предохранительный болт стрелки на пути номер шесть. Человек, которого сегодня все считают героем, из-за которого, собственно, вы сейчас здесь, пошел выполнять приказ.

— Михаэль Хартунг?

— Да, он. Но вместо того, чтобы аккуратно снять болт, этот идиот его сорвал. Тем не менее стрелка была переведена. После этого в диспетчерской загорелась сигнальная лампа, и дежурный диспетчер доложил командиру. Командир дал зеленый свет, диспетчер включил контактный рельс… Но тестовый поезд не пришел.

— Это было частью учений?

— Нет, к сожалению. Тестовый поезд задерживался, застрял где-то в Руммельсбурге, поэтому командир отдал приказ перевести стрелку в обратное положение. На всякий случай. Чтобы какой другой поезд не проследовал по открытому маршруту. Командир также проинформировал диспетчера о задержке.

— Все было по правилам?

— Да, абсолютно. Но тут командир совершил ошибку: он отдал приказ диспетчеру пропустить опоздавший поезд без повторного согласования.

— Почему же он отошел от протокола?

— Потому что время поджимало. Было уже три сорок пять, первый регулярный поезд из Эркнера ожидался в четыре ноль шесть. Учения к этому времени следовало завершить. Но к четырем часам тестовый поезд так и не прибыл, и командир решил прервать учения. Теперь основной задачей было предотвратить запланированное появление тестового поезда на Фридрихштрассе, поскольку это заблокировало бы пути для регулярных поездов. Его удалось остановить на станции Александерплац.

— Значит, все обошлось.

— Ничего не обошлось. Из-за всей этой суматохи командир забыл сообщить диспетчеру, что учения прерываются.

— И в чем же проблема? Он ведь ранее перевел стрелку обратно.

— Да, командир так думал. Он же не знал, что кусок болта, который этот идиот Хартунг сломал, застрял в переключателе. Стрелка была заблокирована.

— Путь на запад остался открыт…