"Фантастика 2025-3". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Лазаренко Ирина - Страница 1503

К примеру, дело Спурия – одно из первых дел далекого пра-пра-пра… деда. В Анналах Спурий объявлен заговорщиком, покусившимся на власть патрициев, но только Корвинам известно, что бедняга Спурий искренне хотел помочь людям. Теперь этому почему-то никто не верит. Разумеется, Спурий был тщеславен, обожал, чтобы его благодарили, льстили в глаза, лебезили. Но этого ему хватало с избытком. Спурий никогда не рвался к власти. Пожалуй, он даже ее избегал, отказывался становиться кандидатом на должность, даже когда ему предлагали. Он отбил у пиратов корабль, груженный продуктами, и, вместо того чтобы продать добычу на бирже, практически все раздал жителям Нового Рима. Спурия убили, и род его был проклят лишь потому, что патрициям показалось, что его благодеяния могут пошатнуть их тогда еще нетвердую власть.

«Просто так обычный человек не может совершать подобные поступки» – вот и все доказательство его вины.

Так что получается, что частная история лишь местами совпадает с общепринятой. Неужели Марк Валерий Корвин так тщеславен, что вознамерился изменить раз и навсегда утвержденные Анналы? Или патриции так привыкли к бессмертию, которое дарует генетическая память, что не могут не думать о посмертной жизни? И он готов создать иллюзию бессмертия в виде этих инфокапсул, мемуаров их рода.

«Если я пишу эту историю, – мысленно вынес вердикт Корвин, – значит, я не верю, что Лаций спасется. Да, я могу погибнуть, но все это помнят Лери и ее сын. Они спасутся, если я их не подведу».

Корвин вынул из кобуры бластер и разбил рукоятью хрупкие инфокапсулы с записями.

Несмотря на введение чрезвычайного положения, Новый Рим жил обычной жизнью. Быть может, более праздной, чем обычно. Теперь и днем, и ночью улицы были запружены народом, и каждую полночь за Тибром устраивали фейерверки. Со своего балкона посол Колесницы Фаэтона в темноте наблюдал, как Лаций прощается с еще одним ушедшим днем.

Ночи вдруг сделались необыкновенно короткими, город шумел и веселился до третьей стражи, а каждое утро начиналось с включения на полную мощность новостных информканалов. Комментаторы наперебой уверяли, что делается все для ликвидации опасности, и просили сохранять спокойствие. За городом рыли убежища, бурильные автоматы работали непрерывно, то и дело земля содрогалась от взрывов. Со временем всем стало казаться, что ничего страшного не случится.

«Неужели они на что-то надеются?» – дивился граф Гарве, просматривая новостные сводки.

– Вас спрашивает какая-то женщина, господин посол! – сообщил секретарь через комустройство.

– Я никого не принимаю, – отозвался Гарве.

Оказалось, на Лации проживало не так уж мало колесничих, которые теперь были не прочь покинуть планету. И – что самое интересное – все они сохранили гражданство Колесницы Фаэтона. Как им удалось это сделать, посол понятия не имел – ведь Лаций очень строго следил за тем, чтобы на метрополии селились только римские граждане. И вдруг – тысячи колесничих стали требовать эвакуировать их с планеты. В распоряжении Гарве было только два дипломатических звездолета, а на просьбу допустить на планету пассажирский лайнер Колесницы консул Аппий Клавдий вежливо, но твердо отказал.

– Это супруга префекта по особо важным делам Марка Валерия Корвина. Верджиния, – уточнил секретарь.

– Вот как? – Гарве потер пальцами лоб, изображая задумчивость.

На самом деле он был растерян: его разговор с Верджи накануне праздника и затем встреча во дворце консула на Палатине не подразумевали никакого продолжения, посол попросту сделал предупреждение: в завуалированной форме попытался сообщить, что Лацию осталось существовать максимум три месяца. Этот поступок даже по самым снисходительным меркам походил на предательство, но Гарве невыносимо было хранить в себе тайну и просто молчать, наблюдая за агонией мира, который он так нежно (пусть и тайно) любил.

Зачем эта женщина явилась теперь? Неужели не понимает, каков риск? Она ведь самым примитивным образом подставляет его?!

Но попросту отослать ее было бы тем более подозрительно: мало ли действительных и бывших граждан ломится в кабинет посла, умоляя о спасении? Пусть шпионы считают, что Верджи тоже явилась за помощью, что она надеется на прощение.

– Проводи ее в мой кабинет, – буркнул посол в комустройство.

Гарве отключил Галанет, оперся локтями о столешницу роскошного стола из мореного дуба, сплел пальцы в замок. Что сказать этой женщине? Отчитать ее? Или выслушать, а потом сделать вид, что никакого разговора прежде не было?

«А зачем? Зачем мне юлить и бояться? – задал сам себе вопрос Гарве и не нашел ответа. – Чего я страшусь, если все уже решено?»

Верджи вошла. Черная дерзкая челка, облитая объемным лаком, свешивалась на глаза, на губах – лиловая помада. Одета она была изысканно: платье без рукавов в широкую поперечную полоску (черная, фиолетовая, сиреневая, все разной ширины), стянутое широким черным поясом. Два золотых массивных браслета (оба коммики или один фальшивый?), золотой кулон с крупным изумрудом на груди. Золотые босоножки на высоченных каблуках. Она без приглашения уселась в кресло, положила ногу на ногу.

– Я принимаю ваше предложение, посол, – заявила Верджи с таким видом, будто оказывала милость Гарве.

Носок ее золотой туфельки подрагивал. Отличный наряд для каторжанки, ничего не скажешь.

– Какое предложение? – Гарве вздернул брови в фальшивом удивлении.

– О возвращении на Колесницу. Вы обещали отмену смертного приговора, не так ли?

– Но не полное помилование, – напомнил посол.

– Я знаю. Не смерть, так ведь?

– У вас нет детей?

– Нет… есть племянник, – если Верджи и удивилась такому повороту разговора, то постаралась не подать виду.

– Тогда возьмите для него игрушку. Купил и только потом вспомнил, что мне она ни к чему.

Он достал из ящика и поставил перед собой игрушку-анимашку. Ящерица вертелась на куске янтаря и отбрасывала свой хвост, который тут же вырастал. Посол пододвинул игрушку поближе к Верджи и откинулся в кресле. Верджи выключила анимацию и спрятала ящерку в сумку. Странный подарок. Совсем не детская игрушка. Зачем Гарве ее купил? Его единственный сын погиб пять лет назад. Неужели посол все еще покупает для него игрушки?

– Вас ждет десять лет каторги. Или вы позабыли об этой маленькой детали? – поинтересовался колесничий.

– Когда есть выбор – смерть или десять лет каторги, мало кто выберет смерть. Не так ли? – Верджи улыбнулась.

– Я бы выбрал предсказанную смерть, – жестко заметил Гарве. – Если вы рассчитываете сбежать из тюрьмы, то жестоко ошибаетесь. У вас это не получится, при всей вашей ловкости. Десять лет каторги выдержать не так-то просто, особенно молодой и красивой женщине. У нас нет отдельных женских тюрем, это вы знаете?

– Я помню о мощи Империи Колесницы.

– О мощи Империи Колесницы всегда следует помнить. Я хочу вам сказать еще одну вещь, дорогая домна Корвин… Я могу вас так называть, вашим новым именем?

– Как хотите! – Она по-прежнему держалась королевой и ничуть не заискивала, умоляя о милости.

«А ведь она изгнанница, беженка! Мерд! Неужели это воздух Лация так на нее подействовал? И на меня тоже?» – размышлял посол.

Он знал, что их разговоры записываются, но с введением чрезвычайного положения дальняя связь с Колесницей была прервана. Так что все записи на инфокапсулах доставят дипломатические корабли. Когда еще их разберут и проанализируют! И будет ли это кто-то делать вообще!

– Так вот, дорогая Верджи. Неужели вы не верите в вашего супруга и его друзей? В то, что они спасут планету?

– Вы-то верите, что им удастся обезвредить Хронобомбу?

– Я? – Последовала очень даже ощутимая пауза. – Нет, в это я не верю.

Потом он подался вперед и пригласил Верджи сделать то же самое.

– Я не улечу с планеты, – сказал Гарве шепотом.

– Что? – уже по-настоящему изумилась Верджи.