"Фантастика 2025-3". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Лазаренко Ирина - Страница 1004

Закутавшись в халаты из махрового хлопка, они расположились в триклинии. Пили кисловатое, терпкое красное… без имени существительного – одних прилагательных вполне хватит для определения сути.

– А ты кто? – Он улыбнулся, и эта улыбка давала понять, что она может насочинять многое, почти все… и ничего. Правда и вымысел были для него равнозначны.

– Пишу стихи. Иногда. Когда скучно.

– А когда влюблена?

– Не была влюблена лет сто.

– Я тоже. Выпьем за нелюбовь. Они выпили.

– Нелюбовь – это выше, чем любовь? – попыталась сыграть в игру гения Ариетта.

– Нелюбовь – это тьма. Прежде я этого не знал. Теперь знаю.

– Ты любишь говорить о прежней жизни? – спросила она. Она любила. Прежняя жизнь с некоторых пор начала казаться вполне сносной. Если не задумываться о том, что происходило с людьми на тайной арене в подвале. О тех, кто в подвале, никогда не надо думать. Это первое правило жизни. Правило, о котором нигде не пишут. Думал ли гений о подвалах, когда был гением?

– Предпочитаю говорить о настоящем. – Подвалы его не интересовали.

– Боишься открыть свои тайны?

– А ты что делала в прежней жизни?

– Тоже писала стихи.

– Так неинтересно. Жизнь меняется, а ты – нет. Я не люблю константы. Ты жалеешь о прежней жизни? Той, в которой у тебя был гений, как щит, а в Империи все было предопределено на много лет вперёд.

– Никогда! – воскликнула она излишне возмущённо, потому что на самом деле иногда с тоской вспоминала прошлое.

– А я жалею, что рассечён на две части полосой времени. Я бы хотел быть гением или человеком. Но быть и тем и другим невыносимо.

Он усмехнулся тому, как ловко поддел её на крючок вопроса. И совсем ни к чему так было горячиться. Достаточно немного подумать, чтобы ответить красиво, а не брызгать эмоциями, как неумелый оратор слюной.

– Проводишь меня? Нынче гениев многие ненавидят. Можешь отказаться – я не обижусь.

– Я провожу, – пообещала она. Ей очень хотелось расспросить его о прошлом и хотя бы на словах насладиться восхитительной жизнью высшего существа. Но почему-то она не посмела – почудилось, что гений не хочет говорить о том, что утратил.

Норма Галликан смотрела на протянувшиеся через двор клиники две очереди. Одна была длинная, другая ещё длиннее. В первой люди были мрачны, но как-то поверхностно, будто надели старинные маски актёров трагедий. Чужое горе лишь коснулось их и опалило, привело в смятение и заставило прийти в этот просторный двор к двери с надписью «лаборатория крови». Добровольные доноры ждали своей очереди, свято веря, что немного тёмной пурпурной жидкости из их вен может спасти кому-то жизнь. Люди во второй очереди изнемогали от ужаса и страха и надеялись только на чудо. Это были родственники облучённых, пришедшие сдать костный мозг в надежде, что он может прижиться. В лаборатории Нормы Галликан не умели подбирать «чужих» доноров. Если у легионера не было близких родственников со сходным генетическим кодом, он почти наверняка был обречён умереть от лучевой болезни.

Норма в ярости стиснула кулаки и несколько раз изо всей силы ударила по стене.

День за днём, минута за минутой она ощущала своё бессилие. Ведь она готовилась к этому. Знала заранее, что это случится, хотя страстно желала, чтобы никому в будущем не пригодилось её умение. Все равно беда грянула неожиданно. И люди были не готовы. Они вообще ни к чему не готовы, ни к жизни, ни к смерти. Интересно, боги бывают готовы к смерти? Или в тяжкую минуту они тоже обращаются к кому-то и шепчут: «Будь милостив»?

Норма стремительно старела. Тому, кто не видел её месяц, могло показаться, что прошёл целый год. Прошлым летом она казалась почти девчонкой. Сейчас – почти старуха. Седые волосы. Глубокие складки вокруг рта. Но может быть, даже не это, а тёмная бесформенная туника и тёмные хлопковые брюки приманивали своими складками время. Минуты клещами впивались в кожу, высасывали силы, разрушая привычный облик. Тем более странно выглядел огромный раздувшийся живот на этом почти старушечьем теле. Казалось, Норма не беременна, а больна, и чудовищная опухоль растёт день ото дня. Сослуживцы и друзья боялись спрашивать о сроке родин. Сама она ни с кем не говорила о будущем ребёнке.

Против Кроноса есть лишь один верный способ борьбы – не смотреться в зеркала, тогда будешь чувствовать себя двадцатилетней и без смущения начнёшь строить глазки кудрявым юношам.

Норма не гляделась в зеркала.

И ей некогда было заигрывать с кудрявыми красавцами. К тому же в её клинике не было кудрявых. Облучённые почти все облысели. Они лежали в палатах, как в камерах-одиночках, на железных койках под синими лучами кварцевых ламп, они устали стонать и молча встречали Норму умоляющими взглядами: спаси. Другие устали даже смотреть – эти были точно обречены. Однако некоторых удавалось вытащить. Авел Верес, молодой легионер Четвёртого легиона, неожиданно пошёл на поправку – костный мозг, пересаженный ему от младшей сестры, прижился. Теперь он свободное от процедур время проводил на открытой галерее, глядя на лоскут синего неба, смотрел и не мог наглядеться.

– Значит, спасение возможно, – повторяли медики и против воли улыбались.

«Авел Верес», – повторяла Норма про себя имя спасённого, дабы вернуть надежду.

Она слышала, что кто-то отворил дверь в таблин, но не обернулась. Узнала шаги. Лёгкие, почти невесомые. Странно, что походка гостьи не изменилась. Напротив, сделалась ещё легче, ещё неслышнее. Как будто она не по земле ходит, а летит. А может, в самом деле наступит момент, когда она поднимется в воздух?

– Я же запретила тебе приходить, – говоря, Норма продолжала смотреть на очереди внизу, которые двумя безлистными умирающими лозами оплетали двор.

– А я пришла, – отвечал упрямый молодой голос.

Только в юности можно быть столь глупой и столь упрямой. Только в юности можно чувствовать себя абсолютно счастливой и абсолютно несчастной. Старея, человек срастается с остальным миром. Старик уже неотделим от своей прожитой жизни, от своего дома, от своих дел, детей и ошибок. Каждое новое событие – всего лишь добавка к прочему багажу, к накопленному хламу, и хлам этот невозможно выкинуть на свалку. Будто в огромную чашу вина добавляешь ещё несколько капель. Вино чуть-чуть меняет вкус, чуть меньше горчит или, напротив, чуть больше, но капли не в силах изменить содержимое чаши. А в юности… в юности можно опьянеть от одного глотка, или захлебнуться от горечи и умереть…

Норма Галликан разучилась сильно огорчаться. Но и радоваться тоже почти не могла.

– Кормящей матери нельзя находиться в этом здании, – назидательным тоном произнесла Норма.

– У меня нет ни капли молока. Пропало. Теперь у Постума кормилица. Пусть ест. А здесь…

– Но ты приходишь «грязная», даже после мытья от тебя продолжает исходить излучение. И ты облучаешь своего малыша.

– Я могу с ним не видеться.

Норма обернулась и посмотрела в упор на Летицию. У бедной девочки белое неподвижное лицо с остановившимся взглядом. И нелепая улыбка на губах.

«Вид свежеповешенной», – подумала Норма Галликан, и сердце её сжалось, потому что она сама в молодости пережила нечто подобное и очень хорошо знала, что значит – потерять навсегда.

Чтобы смотреть, Летиции приходилось делать усилие. Чтобы открывать рот и говорить – тоже. Только шагать ей было легко. При этом её охватывало чувство, что движение приближает её к Элию. Летти не знала, откуда появилась эта иллюзия. Но она возникала всякий раз, стоило ей отправиться на прогулку. Она бродила по улицам час за часом, порой с утра до вечера. Охранник, старый фрументарий, приставленный к Августе, следовал за ней повсюду, а вечерами, поминая Орка, заклеивал пластырями мозоли на пятках. Когда быстро сгущались сумерки, так же быстро перетекая в ночь, мнилось старому фрументарию, что являлось вокруг головы и плеч Летиции платиновое сияние, являлось и тут же пропадало. Сияние это все больше и больше тревожило старика. Он опасался, что свечение могут заметить ловцы. Но он напрасно предостерегал Летти, уговаривал сидеть дома. Она его не слушала. Она мало кого слушала теперь.