"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Быханов Фёдор - Страница 987

— Так мне кажется, что это не ко мне, а к тебе кто-то пытался пристать. Я всего лишь на пути оказался, — ответил лив, начиная сердиться.

— Верно, — кивнул лохматой головой леший. — Так об этом и разговор: ты со мною встретился — тебе и пришлось разбираться с моими обидчиками. Сейчас Пермя появился, пес его знает, кто за ним придет — нам надо быть готовым к любым неожиданностям. Верно, Наследник?

Пермя призадумался, тем самым заставив Мишку с Илейко реально обеспокоиться. Чего тут думать, если идешь себе по лесу, никого не трогаешь, и тебя некому трогать?

— Не должно быть за мной никакой погони, — наконец проговорил он и, как бы успокаивая себя, повторил. — Не должно.

Вот ведь какая незадача — человек всегда старается слышать лишь то, что ему хочется услышать. И Илейко, и Хийси, да и сам Пермя успокоили себя тем, что этого не должно быть. Самое поразительное — они действительно успокоились. Лишь где-то в глубине души у каждого осталось некая доля сомнения, смутное ожидание чего-то опасного. Может быть, именно это в конечном итоге и скажется в грядущих событиях.

Биармия была некогда частью Гипербореи, так же, как и Ливония. Эти две страны плавно переходили друг в друга, не имея никаких четких территориальных границ. Каждая была знаменита по-своему: Ливония — плодородием, железом и производимым оружием, Биармия — пушным промыслом, добычей золота, драгоценных камней и, соответственно, изделиями из них. Обе страны могли в самые кратчайшие сроки выставить большое число отменно подготовленных и вооруженных воинов, которые, впрочем, особой воинственностью не отличались. Зато славились неустрашимостью и безудержной отвагой, если дело доходило до битвы.

Биармы и ливонцы между собой не воевали, разве что, в локальных стычках торговых междоусобиц. Но это всегда носило характер больших драк, достаточно жестоких и не обходящихся без жертв, с использованием подручных средств. Вера была одна, идеалы — тоже. Чего ж тогда воевать-то? Не бывает, как известно, справедливых войн, что бы там не трещала мерзостная составляющая аппарата насилия одного класса над другим под названием "пропаганда". Никто из проживающих в этих странах людей не желал быть несправедливым.

Конечно, случались настоящие битвы, но враждующей стороной были какие-то южане, озабоченные доказательством своего превосходства. Они ставили перед собою цель не только всех поубивать, но и испоганить Веру. Это как-то было в приоритете. За войсками всегда вприпрыжку бежали попы, чтобы заклеймить местных попов. Клеймили они всякими раскаленными штучками и развешивали несчастных на приспособленных для этого дела крестах. Забирали именем церкви часть добычи у войск и были довольны до ужаса — ура, приход будет приносить приплод! "Окультуривали" некоторые здания чуждого культа, сбивая с них былые гербы. Так в итальянских и испанских землях с каменных гербов, находившихся в труднодоступных местах построек — под самой крышей на значительной высоте — сбивались готские львы, которых былые независимые подданные Ливонии когда-то вырезали, помня далекую Родину. И ведь не лень было лезть на такую верхотуру! Или еще лучше — объявляли львов символом и знаковой фигурой слэйвинского городища, пафосно обозначенного, как Владетель Мира (или Владыка Мира — кому как угодно). Этим, наверно, как раз было лень карабкаться под крыши.

Однако неважно. История случается только один раз — трактуется, правда, всегда по-разному. Канула в Лету Биармия, оставив после себя Пермию. Заполонили ее попы с чуждыми взглядами на Веру, наводнили слэйвины со своим князьями, однако память стереть и им не под силу. Пока в последнем пермяке течет биармская кровь — будет и что вспомнить.

— Зачем тебе к Норнам? — поинтересовался леший, когда они продолжили свой путь.

— Да есть один вопрос, на который мне самому не найти ответа, — сказал Пермя. — А тебе?

— Мне, честно говоря — незачем, — ухмыльнулся Мишка. — Вот, решил оказать посильную помощь Илейке. Ему без меня никак.

— Точно? — подал голос лив.

— Ну, или мне без него никак, — Хийси пожал плечами. — Вдвоем веселее идти.

— А втроем — вообще ухохочешься, — сказал Пермя, и все рассмеялись.

Действительно, трое — это сила. И на ночевку они расположились теперь по всем правилам путешествия, если не по чужой, то, во всяком случае, по незнакомой земле. Двое спали, один поддерживал огонь и по совместительству наблюдал за обстановкой. Изловленная в три раза больше, нежели обычно, рыба позволила не только утолить голод, но и сделать изрядный запас провизии на следующий обеденный перерыв. Гнус не беспокоил — он еще только зарождался где-то в нечистотах, зверье обходило стороной — огонь заставлял считаться с людьми, как с более сильными противниками. Облезлые после зимы, волки издалека завороженно следили за пляской пламени на сосновых поленьях, и она наливала краснотой волчьи зрачки, почему-то склоняя лесных хищников к сентиментальности. Эдак можно было и всю ночь напролет просидеть, горя не зная, предаваясь загадочным грезам, а утром урчать голодным желудком. Брюхо не знакомо с понятием "прекрасного", ей в утробу еду подавай. Поэтому волки, плюнув на костер и людей, убегали в чащу убивать мышей, каких-нибудь зазевавшихся зайцев и прочую разную боровую дичь. Они, в конце концов, были санитарами леса с кровавой патологией, а не мечтатели о вегетарианском "везде".

Даже погода благоприятствовала для успешного продвижения вперед: задул отвратительно пахнущий холодом ветер, и со всех сторон начали летать огромные мокрые снежинки. Видимость резко сделалась почти нулевой, стволы с подветренной стороны очень энергично облепились снежной слякотью, так что практически слились с атмосферным фронтом. Путники пытались ориентироваться по другим, противоположным частям этих деревьев, но, судя по восторженным крикам, это удавалось не очень.

Наконец, кобыла почти человечьим языком сказала: "Шабаш!", и все призадумались: а не сделать ли шалаш, вскипятить себе настоя шиповника, запечь в углях двух добытых вальдшнепов, каждый величиной с ободранную тушку белки, высушить перед жарко пылающим огнем одежду и завалиться на лапник, чтобы предаться светской беседе о… Про женщин почему-то предпочитали не говорить.

Таким образом, понятие о движении вперед отражало только духовное развитие и постижение нового. Лишь несчастная Зараза осталась на свежем воздухе, но отнюдь не потому, что не влезла в шалаш, а потому что заботливый Илейко соорудил некое подобие навеса, где можно было, во всяком случае, спрятать лошадиную голову, или конский круп — это уже на выбор кобылы.

— Что же, бывает и летом такая погода, — философски заметил Пермя, перестав, наконец, клацать зубами.

— До лета еще дожить надо, — возразил Мишка, даже без календарей тонко чувствующий, как и любой лесной житель, смену времен года.

— Не каркай, — пробурчал Илейко, у которого под намокшей повязкой начал болезненно зудеть ожог.

— Чешется — значит, заживает, — пропустив предыдущую реплику мимо уха, сказал леший, заметив, как лив и так, и эдак прикладывается к больной ладони.

— Да я не о том, что сейчас, — проговорил Пермя. — Я совсем о другом, о гипотетическом.

— Это как? — поинтересовался Илейко, а Мишка, который почему-то не совсем понял речь Наследника, только хмыкнул.

— Ну вот, например, Уллис, валлийский кельт, двинулся как-то в путь, — начал Пермя, но Хийси его оборвал.

— Это который — Одиссей? — бесцеремонно спросил он.

— Это который Уллис — стрелок из лука Божьей милостью, — ответил Пермя. — А Одиссеем его назвали, преследуя корыстную цель исказить правду.

Никто, даже Мишка, не вопросил: какую правду? Хотя Наследник и выдержал значительную паузу.

— Одиссея — это всего лишь путь Уллиса по следам земного путешествия Одина, — продолжил он. — Так вот, он в самый разгар знойного лета тоже попал со своими спутниками в снежный буран, да такой, что все они чуть не околели от холода.