"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Быханов Фёдор - Страница 928

Мчать галопом, аллюром и иноходью Илейко не собирался. Брать в попутчицы незнакомую старуху — тоже. Та, вообще-то, была не прочь прокатиться, если бы только статный молодец для ней, для бабки, специальную люльку соорудил. Делать ливу было больше нечего, только колыбели для всяких несознательных престарелых особ придумывать.

Поэтому он откланялся, поблагодарил Лаури за гостеприимство, да попросил, чтобы имя его в Олонце очень часто не употребляли — все-таки всех басурман разогнал и уничтожил бортник самолично. Помахал на прощанье людям добрым и лихо взобрался на костлявую спину лошади. Та только вздохнула, оскалила большие желтые зубы и пошла, куда глаза глядят.

Пока она смотрела правильно, на выход из деревни. Но потом, на неминуемо случавшихся перекрестках, надо будет управлять как-то этим смирным животным. Илейко надеялся, что достаточно сказать на ухо доброе слово, лошадь послушается — и повернет, куда надо. В уздечке он был уверен пока не очень.

Коняжка размеренно ехала, Илейко пытался подстроиться под ее поступь, но бросил это дело, потому как та начала, как бы презрительно, фыркать. Через некоторое время зад у лива заболел. Но он, как человек разумный, предположил, что все дело в привычке: она скоро придет и станет легче. Но легче не становилось. И на момент, когда он решил-таки слезть со своего транспорта, его стертый до крови зад и так же содранная местами спина у животного соединились между собой ссохшейся коркой. Одежда и попона оказались чистыми условностями. Они стали единым целым: человек и его конь.

Кентавр ехал долго, даже копыта начали заплетаться. Поэтому верхняя часть его попыталась направить нижнюю, чтобы подъехать к дереву. Точнее — низко свисающему суку, за который можно было зацепиться и разорваться, наконец, на две неравные части.

Когда это все же удалось, то Илейко с удивлением заметил, что теперь он стал ниже ростом, зато ноги — колесом. И так ходить было очень даже неудобно, потому что к передвижению крайне необходимо было задействовать руки, причем все. Одной — взяться за поясницу, другой — делать отмашку, а больше рук не было.

Лошадь тоже грустила. Еды вокруг было не совсем изобильно, молодая травка вырасти еще не то слово, не успела — она даже не пыталась это делать. А попить можно было из ближайшей лужи, наплевав на условности. Лошадь все-таки попила, но плевать не стала, она отметилась особым лошадиным способом, то есть навозом.

Илейко остановился на ночлег на каком-то выкосе, где были следы от вывезенных зимой стогов сена, и стояла маленькая сторожка. Она была пуста, но все равно два живых существа в ней бы не поместились, тем более что одно из них — конь. Лив поделился с лошадью своими сухарями и предложил ей попастись поблизости, тем более что кое-где валялись клочки старого мокрого сена. Животное, осознав, что ей не светит ночевка под крышей, пофыркала немного, но есть с земли не стала. "Ну и ладно", — подумал Илейко. — "Будем надеяться, что тебя ночью не закусают волки". Чтобы показать свою искреннюю заботу о своем четвероногом транспорте, он не стал даже привязывать уздечку, решив, что в случае опасности со стороны леса, лошадь сама позаботиться о себе и ускачет в безопасное место. Есть же у них какие-то свои прятки, на дереве, или в кустах.

Илейко заснул сразу же, утомленный своей конной прогулкой. Проснулся только среди ночи, когда что-то ударило в стену. Зябко поеживаясь, он вышел наружу, но никого не заметил, только свою унылую кобылку с заплетенной в косички гривой. Наверно, это она со сна и саданула копытом. Лив позевал, сказал лошади: "Всего вам доброго", забрался в избушку и снова уснул.

Утро показало, что волков поблизости нет, косы на гриве сами распустились, а снова залезать на спину мирного животного — это сверх всяких сил. Он и пошел пешком, положив свою нехитрую поклажу на попону. К тому же идти предстояло не очень долго.

Ведлозеро оказалось большой деревней, почти городом. Людской разговор отличался от привычного, но был вполне понятен. К родственникам зайти пришлось сразу, ибо время визита на кладбище было упущено: после обеда появляться на погосте было не принято, разве что по хозяйским делам. А Илейко проделал такую дорогу только для того, чтобы помянуть деда и бабушку.

Родственники, конечно, обрадовались, но не очень. Только-только доели пасхальные запасы, которые, по мнению хозяев, были самым желанным угощением для любого гостя: съесть надо было все, чтоб не выбрасывать. Илейко никто в глаза не видывал, поэтому дядья и тети держались несколько скованно. Знали, что болен, сочувствовали, а вот теперь оказался здоров.

Но и гость, явившийся с маленькими подарками, просто так без дела проводить время не хотел. Он справил себе точило — то, что умел делать пока лучше всего — и довел до идеального состояния все обнаруженные топоры, ножи и даже косы. Это понравилось и мужчинам, да и женщинам тоже. Словом, нахлебником нежданный великовозрастный племянник не стал.

Утром на кладбище Илейко двинулся не один, день был выходной, стало быть, народ, кто желал, мог сходить поклониться могилкам без ущерба для работы. Желали не все, но имелись и такие. Ему по дороге уже объяснили, где лежат его дед и бабушка — иконописца хорошо помнили в деревне — так что лишнего времени на поиски бы он не потратил. Но спокойно до погоста дойти не удалось.

Внезапно он ощутил некую пустоту вокруг себя: то были люди, а то их нет. Лишь впереди какие-то два неуверенных в себе человека стоят, подрагивают и крутят головами в разные стороны. Тоже, наверно, удивляются.

Чем ближе к ним подходил Илейко, тем беспокойнее вели себя эти двое. Они выкрикивали какие-то ругательства, вроде бы, ни к кому не относящиеся, временами один начинал клекотать чайкой, другой, вторя ему — верещать испуганным зайцем. Странная парочка.

Вообще-то к юродивым ливы относились спокойно, жалели их и прислушивались к словам: могли те внезапно выдать тайное откровение, настолько неожиданное, что нормальный человек и голову сломает — а не додумается. Но эти двое не были юродивыми по той простой причине, что были буйными, а, стало быть — опасными. Да и блаженные духом никогда в группы не собирались — им легче, наверно, было носить свой крест в одиночку.

Стоящие по дороге люди были одержимы, чем ближе Илейко подходил к ним — тем более веровал в сей прискорбный факт. Правильнее всего было уйти в сторону и переждать как-то, подобно всем умным людям. Но никто, ни одна падла, не предупредила. Теперь же бежать было нелепо: огромный мужик мчится со всех ног от оборванных и донельзя вонючих типов. Уж те, не стоит сомневаться, бросятся следом, едва только стоит показать им спину.

— А, — закричал один. — Ты вреден для общества.

— О, — вторил ему другой. — Ты опасен для государства.

— Ты враг, враг, враг! — заорали они вместе и заулюлюкали.

Где-то не очень далеко паслись на не успевшей высохнуть земле овцы, блеяли, переговаривались между собой. Илейко их тоже не понимал.

— Ты раб, ты казак! — визжал один одержимый.

— Ты нарушитель законов! — поддерживал его другой.

— Гуще мажь, Гущин! — прокричали они хором.

Илейко все еще шел, прикидывая про себя, как бы так обойти этих двух бесноватых. То, что они одержимы нечистой силой, делалось ему совершенно ясно. Вот только было совершенно непонятно, что же можно было предпринять дальше.

А одержимые разошлись по дороге так, чтобы мимо них никак не пройти, не просочиться. Они делали угрожающие движения руками, словно пытались согнутыми в когти пальцами выковырять глаза. Не свои, конечно, а чьи-то другие в пределах досягаемости.

Илейко оглянулся на овец, словно ища в них поддержки, но шаг не сбавил. Сначала один, потом другой, бесноватые прыгнули на лива. Выглядели они при этом по-настоящему дико, нечеловеческая злоба исказила черты лиц, нечувствительная к боли плоть, словно, встопорщилась, как шкура на диком животном, да и сила, должно быть, у них была не та, коей похвалялись силачи в балаганах. Мощь, накопленная в тщедушных, телах готова была смести любого, кто оказался бы на пути.