Жемчуга - Гусева Надежда - Страница 44

Сдавала домик пожилая итальянская пара, живущая по соседству, за зеленым холмом.

Дом утопал в зелени. Сейчас, в середине апреля, здесь все просыпалось и цвело. Прямо перед крыльцом буквально на глазах распускались сотни тюльпанов – алых, желтых, белых и пестрых. Белые нарциссы с желтыми сердечками ослепительно сияли на солнце.

Ия и Родион просыпались поутру от голосов птиц и долго лежали, прислушиваясь и улыбаясь.

К морю вела удобная рыжая тропинка, но купаться было холодно. Они брали с собой полотняный зонт, еду, вино и покрывала, спускались со склона, сбрасывали одежду и подолгу валялись на берегу, попивая из темной бутылки, хихикая и разговаривая о разных пустяках.

После обеда Родион рисовал, а Ия читала или дремала на веранде.

Это был бы самый лучший отдых на свете…

Через неделю приехали соседи, но жили они довольно далеко. Иногда до Ии и Родиона долетали смех и голоса, но в целом им было до лапочки – есть ли вообще кто-то на полуострове и в мире.

После обеда Ия отправилась вздремнуть, а Родион остался на веранде. Ее разбудили голоса: один был Родиона, другой – мягкий, тонкий и очень нежный, словно птичка чирикает. Ия накинула халат и вышла на веранду. Маленькая девочка с черными как уголь волосами что-то быстро лопотала по-итальянски, а Родион смеялся и перекидывался с ней мячиком.

– Лаура, – раздалось из кустов.

И девочка вмиг исчезла, будто была наваждением.

Ия отвернулась быстро, привычно, но было слишком поздно – Родион увидел, каким было ее лицо.

7

К вечеру поднялся шторм. Ия закрыла хлопающие ставни и поставила чайник. Ей не хотелось разговаривать. И не хотелось видеть Родиона.

– Может, хватит уже, – сказал он.

Она вздрогнула и повернулась.

– Ия, может, я и не от мира сего, но не дурак и не слепой. Какого лешего ты изводишь себя? Просто наслаждайся жизнью и…

– Ты не понимаешь.

Он обнял ее за тонкие плечи. Оттого, что она была выше ростом, ткнулся носом в ее шею.

– Еще как понимаю.

На ночь глядя Родион незаметно растворил в ее мелиссовом чае таблетку снотворного. Сам он спать не собирался.

Он вышел на крыльцо, допил из горлышка остатки вина, вытер рот рукавом и рассмеялся.

Ветер крепчал – он подвывал в щелях древних ставен, шумел листвой, срывал лепестки тюльпанов, и они влетали на крыльцо, словно ожившие языки пламени.

– Подходящая ночь, – сказал он сам себе. – Подходящее место. Подходящее время!

Время перевалило за полночь. За окнами бушевал ветер. Ия безмятежно спала.

Родион открыл очередную бутылку вина. Он уже еле держался на ногах, и рука с кистью так часто соскальзывала, что он в конце концов ободрал все ладони о штукатурку.

Хихикая и напевая, он ползал вдоль стены, падал, снова поднимался, размазывал краску разбитыми пальцами, отходил назад, критически оценивал, растушевывал, ронял кисти, скользил ногами по пролитой воде, проводил недостающую линию размером с лапку муравья…

Никогда в жизни он так не творил.

В голове его звенели и кружились образы.

Бескрайние лесные просторы глазами летящей под облаками плицы, сладкий аромат раздавленной в ладонях полевой клубники, звенящий в зубах холод родниковой воды, соль пота, жирное тепло пирога, запах пропахшей костром одежды, заливистый лай в сизом тумане, звон трамвая, мелькание велосипедных спиц, колючие снежинки на щеке… все мешалось, выскакивало, топорщилось и просилось на волю…

Он знал – это лучшее из его творений.

В четыре утра Родион пнул пустую бутылку под кровать, погасил свет и раскрыл ставни. По серому небу двигались лохматые тучи. В саду заполошно кричала птица. Воздух пах йодом и озоном. На подоконник натекла вода, и в ней, словно сказочный кораблик, покачивался лепесток тюльпана – алый с желтыми прожилками.

Родион поскреб небритую щеку, зевнул, подвинул в сторону раскинувшиеся ноги Ии, плюхнулся на живот и моментально уснул.

От пола до потолка по штукатурке тянулись тонкие травинки и мелкие пестрые цветы. Они поднимались по стене и, казалось, пахли медом и теплой землей. Прямо по их качающимся головкам, не пригибая их, шла женщина.

Тонкие щиколотки, легкий венчик светло-рыжих волос, острый профиль, опущенные ресницы…

Хрупкие руки, бережно сложенные на круглом животе.

Ия поверила сразу.

Когда вечером пришла хозяйка с заказанными продуктами, Родион отвел ее в сторону и, коряво пользуясь карманным разговорником, попытался объяснить, что компенсирует испорченный ремонт. Хозяйка нахмурилась и вошла в дом. В комнате она простояла полчаса, вышла с влажными глазами, денег не взяла, а утром прислала в подарок головку козьего сыра, коробку инжира и кувшин местного вина.

8

Диагноз подтверждался не раз и был стопроцентным приговором. Поэтому на работе ей никто поначалу не поверил.

Ия отказалась от каблуков и двигалась так осторожно, будто несла на голове хрустальную вазу. Она стала много и обстоятельно есть, подолгу спать, быстро полнела и будто наливалась изнутри свежим розовым соком. Длинные широкие платья ей очень шли, а округлившиеся формы и плавная походка сделали похожей на боттичеллиевскую Весну.

Он родился ровно в срок, с весом и ростом как по заказу.

В полночь Родиону сообщили, что он стал отцом. В час тридцать он уже мчался в больницу, до боли сжимая руль и давясь слезами отчаяния.

Ия сама позвонила ему. Родион схватил трубку.

– Да!

В трубке астматично дышали. Ия забыла слова. Родион похолодел.

– Duae Dimensiones, – сказала она, наконец, будто дунула в пыль.

– Что?!

– Он там. В твоих двух измерениях. Он… – она снова астматично задышала – …не с нами.

Никто из медперсонала не заметил того, что она поняла сразу, как только взяла ребенка на руки. Сын был не с ней. Его вообще тут не было. Он ел, дышал, спал, но то были лишь нужные безусловные рефлексы крепкого маленького тела. Она с ужасом поняла – ему никогда не стать настоящим.

Через четыре дня они приехали домой – потерянные, с серыми лицами и виноватыми глазами. Ребенок спал посередине двуспальной кровати. Ия обернулась вокруг него, как змея, и тихо гладила ножку.

Потянулись дни. Отчаяние сменялось безумной надеждой – а вдруг! Невропатологи разводили руками – случай уникальный, аналогов нет. Мальчик был внешне совершенно здоров, но теперь даже дилетантского взгляда хватало, чтобы понять – он тяжело, непонятно и непоправимо ненормален. Никаких реакций на проявления внешнего мира. Никакого контакта глаз. Никаких эмоций.

Ночью Ия стояла у темного окна – скорбный черный силуэт на чернильно-синем фоне. Родион не смел подойти к ней.

– Ему там плохо, – в который раз говорила она.

– Почему ты так решила?

– Плохо. Знаю. Он не такой, как все они. Они никогда не поймут его. Вытащи его.

– Я не знаю…

– Придумай. Не может быть, чтоб ты не знал. Я часто просыпаюсь по ночам. Мне кажется, я вижу во сне… какой он там, сколько ему лет… Так обидно… просыпаюсь и забываю. В этом твоем мире все не так. Я часто думала… а есть ли там вообще время… может, что-то иное… Вытащи его, умоляю.

Родион сутки висел за ноутбуком и, поняв, что один не справится, позвал на помощь двух бородатых товарищей со своей техникой. Но и это не помогло. Тот, кого он искал, будто сквозь землю провалился.

Ию тревожить не хотелось, но пришлось. Она тут же села за телефон и подняла на уши всех, кого только можно.

Ивана Саввича нашли в Израиле.

9

Рейс Москва – Бен-Гурион взволновал с самого начала. Родион ни разу не пересекал границы Родины один, без Ии. Потом был недолгий местный перелет, окончательно вымотавший ему нервы, накаленный на солнце автобус и чахлая машина напрокат, о заказе которой он тут же пожалел – ужасно хотелось выпить. Заночевать пришлось в гостинице под звуки какого-то шумного семейного праздника.