Паломничество с оруженосцем - Юргелов Тимофей - Страница 28

Места эти были ему хорошо знакомы с детства. Запах горячей хвои; чешуйчатые, золотые сосны; осыпи желтых игл; далекая музыка в бору; проплывающие рубки пароходов, с мачтами и флажками (река снова отступила от старого берега, и были видны только надстройки судов, проходивших по ней), – казалось белоснежный особняк ползет по ярко-зеленому лугу, – все это вдруг напомнило время, проведенное в пионерских лагерях. Андрей сел на обросшем корой корне повисшей над бездной сосны. На него нахлынули воспоминания детства: первый поцелуй девочки (не той, в которую был влюблен), первый стакан вина в деревенской пивнушке (первая тошнота с головной болью), упоение собой и жизнью, которое должно, как тогда казалось, становиться все сильнее… А не должно – не стало. Эти образы утишили грусть, Андрей словно погрузился в дрему. Приятный холодок пробегал между лопатками, его всего охватывал прилив зябкого онемения. Огромный шар багрово-розового, мглистого, не слепящего уже солнца повис над лесистым горизонтом с синими дымками городских труб. Он поднялся и решил пройти еще немного вперед.

Перешагнул два или три забора и вдруг остановился как вкопанный: он узнавал и не узнавал это место. "Нет!.. – проговорил Андрей. – Слишком невероятно…» Но вот камера хранения… Дальше ─ корпус… Какое все маленькое и неказистое! И даже стол в кустах, где глотал слезы над первым в жизни письмом, состоявшим всего из одной фразы: «Мама приижай», – сквозь него пробилась трава, он облез, но еще цел. Только все пришло в запустение, заросло пыреем и осотом. Краска с заколоченных деревянных корпусов осыпалась, щиты с горнистами и барабанщиками упали. «Да, это – тот самый лагерь». Будто кто-то на мгновение сжал его сердце и горло нежной, сильной рукой. Андрей вспоминал более поздние годы в других лагерях, а про него и думать забыл. Вот и та аллея… (Он брел по колено в траве, как по лугу.) И беседка (где они сидели с мамой, а он ел соленые от слез груши) наполовину развалилась, но еще стоит… Через неделю родители погибли – маленького Андрея оставили еще на месяц в лагере. Когда дед забирал его, то сказал, что они надолго уехали. Правду от него скрывали целый год. Но он все равно почувствовал неладное: потому что их вещи переехали к старикам вместе с ним и бабушка часто без причины плакала, а дед на нее цыкал. Только через год признались, что мама с папой не приедут уже никогда… У Андрея страшно защипало в носу – он вскочил и пошел прочь от беседки, стараясь убежать от того нестерпимого горя, вырвавшегося из глубин, словно не было сорока притупляющих лет…

На выходе из лагеря поднял глаза и испытал нечто похожее на испуг: на него в упор смотрел назнакомец. Тот сидел на перилах жилого когда-то корпуса с книгой на коленях и, опершись спиной на столбик, поддерживающий навес, ковырял в носу. Андрей никак не ожидал здесь кого-нибудь встретить. Человек уставился на него с сосредоточенной рассеянностью, сдвинул сердито брови, при этом скроил идиотскую мину, – по всей вероятности, мысли его были где-то далеко. Напоминал незнакомец желчного херувима, с поредевшей кудрявой шевелюрой. Кажется, он не очень обрадовался появлению постороннего. Андрей тоже никого не хотел видеть – развернулся и пошел назад. В дом отдыха он возвратился той же дорогой, которой покинул его.

После ужина он отправился с Верой Киприяновной, как звали директрису, знакомиться с "объектом". Она потащила его по задворкам, в числе прочего показала гараж. В одном из боксов стоял их грузовик. Андрей не видел Борисыча с тех пор, как тот уехал в город. Вера Киприяновна вела себя загадочно-нерешительно: говорила с заминкой, растягивала слова, опускала глаза. Дала ему фонарик, ключи от сторожки и на прощанье игриво погрозила пальцем: «Чтобы никого сюда не приводил!» Многообещающе улыбнулась через плечо: «Я приду проверю…»

Андрей вернулся в отведенный им на двоих с Борисычем номер и застал там теплую компанию. За столом сидели сам Борисыч, экспедитор Володя, с которым они ездил в город, и две поварихи. Володя с самого начала показался Андрею бестолковым: он все время молчал и только улыбался. У него были, большие уши, круглое, веснушчатое лицо, сонные глаза. Все были уже пьяны, веселье шло полным ходом. Борисыч сообщил, что они разогреваются перед танцами.

– Иди садись, Сергеич, – пригласил он широким жестом.

– Нет, спасибо – я на работе, – сказал Андрей, протискиваясь к своей сумке.

– Какая работа, майор! Пропусти соточку, а потом пойдешь спать в свою халабуду! – не унимался Борисыч.

Даже Володя открыл рот и пробубнил что-то вроде:

– Ты что, закодированный? Сейчас раскодируем…

Одна повариха визгливо захихикала, а другая исподлобья серьезно посмотрела на Андрея. Он достал куртку, ничего не сказал и вышел из номера.

Танцы, на которые собирался Борисыч с новыми знакомыми, отменили. Публика сначала толпилась у танцплощадки, а потом разбрелась по бору. Но Сани с компанией там не было. Когда совсем стемнело, Андрей решил еще раз обойти «охраняемый объект».

На хоздворе в кромешной тьме он заметил человека, в светлой рубашке, выносившего что-то из двери кухни. Андрей осветил его фонариком и крикнул:

– Стой! Стрелять буду!

Человек замер с большой алюминиевой кастрюлей в руках. Им оказался никто иной, как экспедитор Володя.

– Что несешь? – спросил Андрей.

– Кастрюлю, – тупо ответил Володя, слегка покачиваясь.

– Что в кастрюле? – продолжал допрос майор.

– Ничего… – Однако было видно, что кастрюля тяжелая.

– Я же вижу, что-то есть. Ну-ка, открой…

Володя поставил кастрюлю на ступеньку и снял крышку. Андрей посветил внутрь.

– Котлеты… – удивился Володя. Кастрюля была на треть заполнена жареными котлетами.

– Зачем тебе столько? От одной можно не проснуться.

– На закусь, там толпа большая…

– А как ты на кухню проник? – Андрей посветил на дверь: замок был целый.

– Ключ Киприяновна дала. – И Володя показал связку ключей с печатью, такую же Андрей видел у директрисы.

– Ага… – протянул майор. – Что ж ты сразу не сказал?

Володя только пожал плечами. Секьюрити, однако, поверил не до конца и решил проводить его. Они поднялись на третий этаж. По дороге Андрей спросил, где Борисыч. Оказывается, он тоже был там. «А кто еще?» – «Да кто? ─ отдыхающие…»

Володя подошел к двери, за которой слышны были нестройные голоса – особенно один: бархатистый баритон, он и урчал, и самодовольно перекатывался. Экспедитор поставил кастрюлю днищем на ручку, надавил, толкнул животом – дверь распахнулась, и они очутились в большой комнате, казавшейся тесной из-за скопления народа.

В номер набилось человек двадцать, дым стоял коромыслом. Сидели на кроватях, на тумбочках, на принесенной откуда-то доске, которую положили на стулья. За столом, вернее, за двумя составленными вместе столами, председательствовал человек в очках и тенниске, с большим, пещеристым носом и лысиной, обрамленной остатками эйнштейновской шевелюры. Причем лысина и лоб у него были желтыми, а щеки, нос и подбородок – воспаленно-красными. Рядом с ним сидела Вера Киприяновна, в своем неизменном золотом костюме.

– А мы сейчас свои танцы устроим, – прокричала она пьяным голосом и пролила на себя рюмку с водкой. Рюмки были только у нее и лысого Эйнштейна, остальные пили из стаканов и кружек.

– Вот и наш кормилец! – воскликнул председатель, колоритный баритон принадлежал ему. Володя грохнул кастрюлю посреди стола, и к ней устремился десяток рук, вооруженных вилками, ложками, ножами, а также невооруженных.

– Самыми удачными бывают импровизированные пьянки, – кричал председатель, пытаясь упорядочить раздачу котлет. – Когда заранее готовишься, обычно ничего не выходит, потому что "гормон счастья" расходуется на ожидание…

– Attention, attention!.. – закричал маленький человечек с козлиной бородой, сальными патлами и вытянутой вперед цыплячьей шеей. Он соскочил с тумбочки, на которой сидел, но от этого стал еще меньше. – Завтра на нашем пляже состоится пощечина общественному вкусу! Во сколько, Сева? – Все на мгновение умолкли и посмотрели на кудрявого, остролицего подростка лет сорока. Тот с загадочной улыбкой поднялся, откашлялся и, глядя в свою тарелку, сказал: