Паломничество с оруженосцем - Юргелов Тимофей - Страница 23

Прямо у входа за столом сидел мозгляк в камуфляже.

– Вы к кому? – спросил он, постукивая зажигалкой по столу и не сводя глаз с места, по которому стучал.

– Мы в бухгалтерию, – сказал Андрей, открывая удостоверение участника боевых действий.

Тот откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

– Вам, что ли, назначено? – посмотрел он испытующе на Андрея.

– Если бы не было назначено, зачем бы мы пришли? Свои, командир, пропускай!

Постовой взглянул нехотя на телефон и снова склонился над столом:

– Ладно, проходите.

– Главное соблюсти формальность: показать какие-нибудь корочки, чтобы у часового сработал условный рефлекс. Тогда он сам не заметит, что пропустил не того, кого надо, – может, потом заметит, но будет уже поздно, – рассуждал Андрей, поднимаясь по лестнице. – А если начнешь объяснять, просить, пиши пропало.

– А почему – в бухгалтерию? – спросил Борисыч.

– Ну-у, эта важнейшая служба везде есть, – сказал Андрей, оглядываясь по сторонам на площадке второго этажа. – Насколько подсказывает мне опыт, это должно быть где-то тут.

Второй этаж в отличие от первого был обшит дубовыми панелями, оклеен обоями, над головой – подвесные потолки, под ногами ковровая дорожка. По ней мимо каких-то занятых людей в кабинетах, с компьютерами и вентиляторами, они дошли до самой большой, кожаной двери с табличкой "Приемная".

– Ага, нам сюда, – сказал Андрей и взялся за массивную ручку.

В просторной приемной за одним из двух столов сидела остроносая, завитая девушка. Ее строгие глаза были устремлены на монитор.

– Ну сто есё? – произнесла она ледяным тоном и снова уткнулась в компьютер. – Антон Палыц не принимает.

– Ты посмотри! – указал Андрей на другую дверь, там была надпись "Антон Павлович Чехов". – Этот должен помочь.

Борисыч оперся о стол и вполголоса произнес:

– Это – знаменитый американец, путешествует по нашей стране.

– Ну и сто, – сказала презрительно девушка, но вдруг ахнула и расцвела: – Да вы сто! Здрасте… – сделала она что-то вроде обратного книксена: приподнялась в приветствие и снова села: – Он по-русски понимает?

– Нет, я переводчик… – Секретарша уже жала на кнопку селектора, не спуская с Андрея глаз. Тот смотрел и ждал, чем кончится комедия. Борисыч продолжал:

– Кстати, известный режиссер: хочет снять кино про Антона Павловича. Он случайно не родственник тому Чехову?..

В динамике раздалось похожее на кашель "да?".

– Антон Палыц, к вам американский резиссер просится, – радостно объявила девушка, однако в ответ услышала рычание:

– Ну, на хуй!.. – И селектор отключился.

Секретарша пожала плечами.

– Подержи ее тут! – сказал Андрей, распахнул дверь с табличкой, за ней оказалась еще одна – он толкнул ее и прикрыл за собой первую.

– Нельзя… – вспорхнула было секретарша, но Борисыч удержал ее за плечо:

– Тихо-тихо, они там договорятся. Вас как зовут, если не секрет?..

– Натаса.

– А меня – Саса…

Андрей переступил порог и оказался в оазисе европейского дизайна. Гипсокартон, пластик, кондиционеры, вертикальные жалюзи, вертящиеся кресла, серое ковровое покрытие, – и в центре всего этого канцелярского великолепия громоздились четыре самонаполняющихся бурдюка. Трое были неимоверной толщины и походили на гиппопотамов: животы их вздымались, как паруса при попутном ветре в бурном море стяжательства. Четвертый же был кругл, невелик и суетлив, он прислуживал за столом. Водку пили стаканами и не пьянели, перед ними стояли закуски: буженина, балык, маринованные грибки. Голубоглазый пупс во главе длинного стола полулежал в кресле под большим портретом, расстегнув серый пиджак, и поглаживал широкую грудь, переходящую в живот, словно горное плато в холм. Это, очевидно, и был Антон Павлович. Весь кабинет и его обитатели были разлинованы солнечными полосками сквозь приоткрытые жалюзи.

– Ты, Рома, на директора не похож, – говорил Чехов, похлопывая себя по груди. – Не директор маслозавода, а какой-нибудь начальник РСУ. Дохлый как призывник. Поэтому не выдерживаешь конкуренции на уровне, – журил он захмелевшего бурдючонка, но взгляд его был обращен к гиппопотамам. – Правильно, я говорю, господа коммерсанты?

Бурдюки улыбнулись и кивнули. Один имел внешность бывшего комсомольского вожака: заплывшие щелки, косая челка, строгие брови – он недовольно поворачивался вместе с креслом из стороны в сторону. Второй же был очень примечателен. Лицо его, несмотря на огромный живот и внушительный мешок под подбородком, можно было назвать даже худым: широкое, скуластое, с утиным носом и вогнутым лбом. Желтоватая гривка спускалась на воротник.

– Жизнь такая, Антон Палыч, – оправдывался директор маслозавода с пьяной улыбкой и отводил глаза, как пойманный школьник. – Семь жиров за день сойдет: то – то, то – то. Иногда перекусить некогда. – Был он лысоват, рябоват, ум имел живой, подхалимский.

– Ну еб твою мать!.. Можно подумать, на тебе район держится, а не какой-то заводишка!.. – хлопнул с довольным видом Антон Павлович по ручке кресла и в этот момент заметил стоящего на другом конце стола Андрея. – Тебе чего? – спросил он по инерции добродушно. Взоры всех устремились к вошедшему.

– Деревню Тишкино знаешь? – спросил Андрей, он остановился посреди кабинета, потирая за спиной кулак.

– Что еще за Тишкино? – поворотил щеку к директору маслозавода Чехов.

– Это кило́метрах в двадцати, неперспективная деревня, на границе с Молчановским районом,– отвечал тот заплетающимся языком. – Живут там одни старухи…

– Жили, – сказал Андрей. – Теперь померли ― одна осталась.

– Ты кто такой? – громовым голосом рявкнул Чехов. – Вы что, совсем нюх потеряли! Врываетесь, как к себе домой! Ну-ка, пшёл вон!..

– Сейчас… – сказал Андрей, ища что-то вокруг себя. Глаза его потемнели, а лицо стало белым, как лист. Он увидел в углу трехцветный флаг и направился к нему. Выдернул из подставки, переломил древко о колено.

– Не трожь знамя! – взревел Чехов, пытаясь приподняться в кресле, но тут же получил красным огрызком по розовой щеке. Раздался звук похожий на всплеск, как будто камень упал в воду.

– Ой, блядь!.. – Антон Павлович скрючился от боли, насколько позволял живот, и сразу осел, раскис и стал похож на испуганного гаденыша. На щеке выступила голубая полоса. Комсомольский работник тоже хотел встать, но раздался еще один шлепок, и он тоже схватился за щеку. Утконос пролепетал: «Сижу-сижу». Директор маслозавода сложил ручки на коленях и опустил глаза, словно примерный ученик.

– Ты, значит, старух уморил! – И снова удар по другой щеке. – Ну что, вспомнил Тишкино – нет?

– Что там было? – слабым голосом спросил глава, поворотившись к директору.

– Она к нам перешла, когда границы уточняли,– вполголоса проговорил тот, но так что все слышали. – Вы тогда сказали, что вот еще месяц хлеб возим, а потом всё – их аннулирываем. Чтобы они переселялись в соседние деревни.

Андрей снова размахнулся, однако Антон Павлович закрылся руками, тогда он стал наносить колющие удары в огромное брюхо. Толстяк ничего уже не говорил, а только охал и крякал при каждом тычке, губы держал крепко сжатыми, чтобы не вызвать даже подозрения в лояльности по поводу собственного избиения. На столе зазвонил телефон, Андрей выдернул шнур.

– Скажи секретарше, чтобы закрывала дверь и шла сюда. – Он указал на селектор. Антон Павлович протянул руку к кнопке и слабым голосом произнес:

– Ната, закрой все и зайди ко мне.

– Хоросо, Антон Палыц, – оглушил усиленный динамиком бодрый голос.

– Борисыч, закрой входную дверь и веди ее сюда, – добавил Андрей, склонившись над столом.

– Уже закрыл, – ответил из селектора Саня.

– Что празднуете? – спросил майор у коммерсантов.

– День рождения отмечаем, – сказал строгий коммерсант с вызовом, словно комсомолец под пытками. И тут же получил палкой по уху.

– Не ври, мразь! Ну?..

– Сделку обмываем, – затравленно выдавил он, схватившись за ухо, оно загорелось ярко-красным на солнце.